Януш Пшимановский. Четыре танкиста и собака



* Книга первая *



1. Тигриные уши

Второй раз за этот день они вышли на просеку. На влажной траве виднелись вмятины, оставленные зубцами колес проехавшего здесь трактора. Следы были похожи на отпечатки длинных когтей какого-то хищного зверя. Муссон, дувший с океана, утих. Дождь прекратился, но солнце было мутное и едва просвечивало сквозь тучи.
Старик остановился, с минуту осматривался, держа в руке штуцер, потом снова зашагал, свернув с просеки в лес. За стариком, опустив нос к земле, понуро плелась собака Мура. Янек замыкал шествие.
Сегодня им не везло. Правда, утром, как только они вышли из дому, Янеку удалось подстрелить двух фазанов, и теперь оба здоровенных петуха висели у него на поясе; их длинные яркие хвосты почти доставали до земли. Оба выстрела оказались меткими: пули, выпущенные из мелкокалиберки, с которой он зимой охотился на белку, попали в цель. Однако это была не та добыча. Им хотелось сделать запас мяса на несколько дней, чтобы потом можно было уйти подальше за Кедровую гору.
Просека осталась позади. Когда исчезли последние просветы между деревьями, старик стал забирать немного вправо, вверх по склону. Лес стоял стеной. Внизу росли темные грабы со скрученными стволами и тесно переплетенными толстыми ветвями, выше зеленели ясени, а наверху, там, где больше воздуха и света, в низкое небо упирались вершинами корейские кедры.
Пробирались медленно, бесшумно, раздвигая стебли дикого жасмина. Прошло довольно много времени, и наконец заросли поредели. Они вступили в сухой дубняк. Кое-где в него вкралась даурская береза. Здесь было светлее. Внизу отдельными островками буйно кустился орешник. Теперь склон просматривался шагов на двадцать вперед, и старик повесил штуцер на шею. Янек понял, что это, как обычно, означает привал.
Они вышли на поляну, на краю которой лежал замшелый, сваленный ветром граб. Парнишка вынул из торбы, висевшей на плече, две краюхи пресного хлеба и кусок копченого сала. Оба присели рядом на стволе и начали есть. Острыми ножами с деревянными ручками отрезали тонкие, желтоватые от дыма ломтики сала, клали в рот, заедали их хлебом, неторопливо жуя. Эти одинаковые, спокойные движения делали их похожими друг на друга, как будто они были отец и сын или дед и внук, хотя, глянув на их лица, можно было сразу же определить, что не из-под одной крыши начались их пути-дороги. У старика была темная, обветренная кожа, глаза поблекшие, как у старого ястреба, скулы резко выпирали вперед, волосы, тронутые серебряными ниточками седины, особенно в бороде, завивались. Парнишка был светловолосый, голубоглазый, мелкокостный и гибкий, как ветка орешника.
Трапеза проходила в молчании: лес не любит ненужных разговоров. Скажешь лишнее слово, и может статься, что не услышишь треска сломанной ветки, шелеста, совсем не похожего на слабый порыв ветра, не услышишь звука, говорящего так много чуткому уху.
Старик протянул на ладони собаке кусок хлеба с салом; она взяла неохотно, одними губами: понимала, видно, что ей не положено, не заработала еще сегодня.
Янек вытащил из широкого кармана куртки Шарика, детеныша Муры, щенка с тяжелой головой и большими пушистыми лапами. Янек назвал его Шариком потому, что, когда пес появился на свет, он и в самом деле был похож на косматый клубок пепельно-серой шерсти. Янек дал ему немного поесть, а потом почесал за ушами, ласково потрепал за шерсть. Мура подошла к Янеку, полизала ему руку, словно поблагодарила за заботу о ее детеныше, и, по-собачьи улыбаясь, подняла верхнюю губу, отмеченную шрамом - след рысьего когтя.
- Кроме нас здесь еще кто-то охотится, - заговорил наконец старик. - Человек или зверь. Лес пустой, как выметенный.
И сразу же Мура подняла умный седеющий лоб, понюхала воздух.
- Смелей, смелей, - подбодрил ее охотник.
Она двинулась сначала нерешительно, виляя из стороны в сторону, а потом пошла прямо через орешник. Минуту спустя они услышали треск с противоположной стороны поляны и увидели, как что-то мелькнуло среди ветвей. Из-за ствола толстого дуба выскочили две тени. Мура - впереди, наперерез зверю. А чуть ближе к охотникам проламывался сквозь кусты здоровенный, отбившийся от стада старый кабан с высоким горбом, начинавшимся от шеи и сходившим на нет к хвосту, воинственно задранному кверху. Мура вырвалась вперед, подала голос и подскочила к кабану, готовая в любое мгновение распрямить свои ноги-пружины и оторваться от земли, чтобы избежать наскока зверя. Но она не заметила, что передними лапами попала на размякшую топь, засыпанную слоем дубовых листьев. Это и погубило ее: кабан настиг своего врага и сразу же, ударом головы, расправился с ним. В то же мгновение прогремел выстрел. Зверь вздрогнул, его передние ноги подогнулись, и он рухнул, словно сраженный ударом молнии.
Оба чувствовали, что случилось что-то неладное. Быстро двинулись, не забывая об осторожности: старик держал палец на спусковом крючке, а Янек сжимал в руке длинный охотничий нож.
Кабан был мертв. Мура лежала на боку, из-под нее текла кровь. Губы еще подрагивали, обнажая зубы. Старик опустился на колени, положил руку на лоб собаке. Пальцы его почувствовали, как коченело ее тело, как угасала в ней жизнь.
- Плохо. Хорошая ты была, Мура, хорошая, - сказал он ей, себе и лесу.
Щенок, учуяв кровь, попискивал в кармане.
- На трясину попала, - объяснил неизвестно для чего Янек.
- Каждый может попасть.
Янек разгреб мох широким лезвием ножа и выкопал продолговатую яму. Засыпал Муру землей, сверху навалил замшелый камень. Двумя ударами сделал засечку на коре дуба, чтобы не забыть место. Потом запустил руку в карман, погладил сидящего там Шарика, вытащил его, спустил на листья. Он смотрел, как песик неуклюже двигался, широко расставляя лапы, не в состоянии понять того, что случилось. И вдруг, как далекое эхо выстрела или как крик птицы из-за туч, Янека пронзило воспоминание: перед его глазами встали развалины родного дома, в нос ударил горький запах гари и искрошенной в пыль штукатурки.
- Один остался Шарик.
- Никто не остается один, хотя такое может случиться с каждым, - проворчал недовольно старик. - Пес остался у людей.
"Да, такое может случиться и с собакой, и с человеком", - подумал Янек. Он тоже остался один, почти один. От одиночества начал колесить по свету. Но того, кого искал, не нашел. И вот, когда ему было уже совсем плохо, он нашел дом. Этот дом не был похож на тот, в котором он вырос. Тот, каменный, стоял на берегу канала в портовом городе. Этот - сложенный из кедровых бревен, по вечерам поющий голосами сверчков и ветра в трубе, на берегу дикой, перекатывающей камни речки.
Он жил в новом доме уже третье лето. Многому за это время научился: ходить по следу неутомимо, как волк, определять по ветру погоду, различать запахи леса и животных, распознавать шорохи и читать следы, ходить бесшумно, ловко и быстро. Он научился так стрелять, что из мелкокалиберки попадал в глаз белки, не портя меха. Третье лето бродил он по лесным тропинкам. До сих пор он еще как-то не раздумывал над тем, куда ведут эти тропинки.
Солнце еще больше померкло. Тучи сползали вниз по склону. Заморосил дождь. Старик повесил на нижний сук штуцер и свою потертую куртку. Опустившись на колени около убитого кабана, он рукояткой ножа разжал ему челюсти и обнажил клыки. Пожелтевшие от времени, слегка выгнутые, как сабля, они были длиннее ладони.
Янек стал помогать старику. Вдвоем они вспороли кожу на животе, сделали надрезы на ногах и, помогая себе легкими, быстрыми движениями ножей, стали ее снимать.
Дождь усилился, зашелестел в вершинах деревьев; тяжелые капли скатывались с листьев на землю. Старик и Янек спешили. На разостланный рядом брезент положили окорока. Засучив рукава, они отделяли с задней части убитого кабана длинные полосы сочной филейной вырезки.
Вдруг маленький Шарик, кувыркавшийся рядом во мху и листьях, настороженно тявкнул и заворчал, учуяв, видно, какого-то крупного зверя. Это тявканье прозвучало забавно-пискливо, как возглас ребенка, который, подражая взрослым, кричит "Пожар!".
- Смотри ты, - сказал старик Янеку, держа в руках кусок мяса, - как большой, лает...
Он не успел договорить. Янек услышал только, как кусок мяса шлепнулся на сухие листья. Стараясь не делать лишних движений, Янек осторожно повернул голову. Уголком глаза он увидел старика, замершего на согнутых ногах и сжимающего в руке длинный окровавленный нож. Охотник застыл в этой позе, сжавшись, словно пружина, пригнув голову. Шея у него налилась кровью.
Проследив за его взглядом, Янек посмотрел в сторону дуба. Между двумя кустами орешника, низко, над самой травой, он увидел плоский кошачий лоб, рыжие бакенбарды и две здоровые, зарывшиеся в сухих листьях лапы. Все это было неподвижно, и только хвост, длинный, упругий хвост, яростно хлестал по бокам.
Вот когда понял Янек, почему они не встречали сегодня зверей, почему Мура не отходила от ног охотника, почему чуткий, старый кабан ошалел от страха и выскочил прямо на них: в лесу охотился другой, более сильный, редкий гость, хозяин тайги и гор - уссурийский тигр. Учуяв запах свежей крови, он пришел за добычей, которая принадлежала ему, за зверем, которого он выследил. И конечно, его удивило, что люди, эти неуклюжие и смешные создания, лишенные чутья, отваживаются находиться здесь и даже не думают бежать от него сломя голову вниз по склону. С начала войны, которая тлела вдоль границы, словно раскаленные угли подо мхом, время от времени прорываясь искрами выстрелов из засад, тигр иногда питался человечьим мясом и перестал бояться грохота. Наоборот, он шел на звук винтовочных выстрелов, рассчитывая на легкую добычу. И теперь, разъяренный до предела, он прикидывал расстояние до жертвы, напрягая все свои мускулы к прыжку.
Старик, не оборачиваясь и даже не дрогнув, прошептал:
- Ружье на суку... Осторожно... Бери!
Янек вскочил, руками ухватился за приклад и ствол. Сук обломился с сухим треском, и одновременно, словно раскат грома, над поляной пронесся тигриный рык. Янек обернулся и увидел взметнувшуюся красно-черную молнию и старика, отскакивающего в сторону. Остался лишь один шанс, всего одно мгновение, короткое, как удар сердца. Когда зверь передними лапами опустился на землю и прижался к ней, чтобы совершить следующий прыжок, Янек поймал на мушку белый зигзаг на темной шерсти и выстрелил между узких сверкающих глаз.
Огромная кошка перекувырнулась через голову, грозный рык оборвался.
Оба еще с минуту смотрели на тигра, не шелохнувшись, пока не убедились, что зверь неподвижен. Потом старик произнес:
- Готов. Да вот успел все-таки зацепить меня когтем.
Янек только теперь заметил на старике разодранный сапог и штаны, потемневшие от крови.
Старик опустился на землю. Янек подошел к нему, надрезал голенище сапога сверху, отвернул его вниз до щиколотки и, разорвав буро-зеленый индивидуальный пакет, такой, каким пользуются солдаты на фронте, туго забинтовал рану.
Охотник положил ему руку на голову. Лицо старика было бледно, губы посинели.
- Спасибо тебе, Янек.
- Что вы, Ефим Семеныч!.. За что? - Янек назвал его по имени-отчеству. Он почти никогда не обращался так к охотнику, потому что здесь, в горах, на сто километров в округе от сопки Кедровой, все его называли просто стариком.
- За жизнь спасибо.
- Это я вам... - Янек умолк. Слишком долго нужно было бы говорить, чтобы высказать все, однако оба они имели обыкновение не растрачивать зря слова, так же как и патроны.
Щенок, спотыкаясь о валежник и осторожно переставляя лапы по мокрым и скользким листьям, медленно приближался к тигру. Он сильно втягивал носом воздух, дрожал, от страха у него подкашивались задние лапы, но тяжелая упрямая голова толкала его вперед. Инстинкт, передаваемый из поколения в поколение с молоком матери, подсказывал ему, что враг мертв. Шарик собрал все свои силы, заворчал угрожающе и, ухватив за заднюю лапу поверженного гиганта, стал зубами дергать его за шерсть.
- Дай-ка сюда этого мальца.
Янек взял щенка за шиворот, поднял вверх и подал его старику. Шарик сидел на широких, покрытых шрамами ладонях, словно шмель в чашечке мальвы. Семеныч раздвинул ему губы, заглянул в пасть, а потом стал чесать за ушами по шерсти, намокшей от дождя.
- Добрый, добрый пес из тебя вырастет. Остерег нас обоих.
- Что дальше делать будем? - спросил Янек. - Вы сможете идти?
Старик встал, сделал шаг вперед, потом назад и снова сел.
- Трудно. И мясо нельзя оставить. Я тут с Шариком постерегу его, а ты выходи на просеку.
Янек посмотрел вверх, отыскал мутный диск солнца, прятавшийся за тучами, - ему хотелось определить время.
- Он скоро должен подъехать, - сказал Семеныч.
Янек подал старику винтовку, которую до сих пор держал в руках, взял свою мелкокалиберку и широким шагом зашагал через поляну.
- Погоди!
Янек обернулся и увидел, что охотник, лежа на боку, взялся за тигриную голову и ножом отрезает уши.
- Иди сюда, - позвал старик, садясь. - Возьми и спрячь, это твое.
Янек подошел, нагнулся к протянутой руке и взял добычу. Затем обеими ладонями, как это делают китайцы, приветствуя дорогого гостя, придержал твердую руку старика.
Прорвавшись сквозь дождливую завесу, ветер донес издалека слабый ритмичный стук мотора, тяжело работающего на малых оборотах. Янек знал, что трактор, тащивший два прицепа, нагруженных кедровыми стволами, сейчас идет в гору. Скоро он поднимется на перевал у пяти грабов и станет спускаться в долину. Янек перепрыгнул через поваленный ствол на краю поляны и побежал легко, ровно, пружинисто. Он глубоко вдыхал бодрящий горный воздух, запах листьев, грибов и мхов. В кармане рубашки на груди лежали тигриные уши, и сердце его учащенно билось, радуясь удачному выстрелу.
Оставшись один с Шариком, старик достал из кармана кисет - потемневший мешочек из шкуры оленя, оторвал продолговатый клочок от аккуратно сложенной газеты, старательно свернул цигарку. Потом потрогал легонько повязку на ране, поудобней положил ногу, упершись стопой в приклад винтовки. Щенок бегал, насторожив уши описывая большие круги. Он нес службу, как настоящий, взрослый пес. Старик положил кисет в карман, достал огниво и фитиль, вставленный в гильзу винтовочного патрона, высек искру, раздул трут и прикурил цигарку.



2. Крик диких гусей

Они потеряли много времени, потому что старик не мог ступить опухшей ногой, и Янеку пришлось вдвоем с трактористом вести раненого под руки.
Потом Янек еще раз вернулся с просеки на поляну, чтобы снять шкуру с тигра и забрать мясо убитого кабана. На это ушло почти два часа.
Ехали медленно, осторожно, потому что тяжелые прицепы скользили по мокрой траве и грязи. Над задним колесом приспособили большую балку, подвесив ее на цепях, и Янек шел сзади, всем телом наваливаясь на более тонкий конец, когда спуск становился очень крутым.
Едва они выбрались со склона Кедровой на разъезженную грунтовую дорогу, как на землю опустилась ночь. Оставив у обочины тракта прицепы с дровами, поехали на одном тракторе - небольшом, смешном СТЗ с высокими задними зубчатыми колесами; свернув на боковую тропинку, пробегающую вдоль реки, направились прямо к дому старика.
Когда подъехали, на западе погасли последние красные отсветы на тучах, стало совсем темно. Тракторист включил фары. Прямые снопы света выхватили из мрака стволы деревьев и толстые ветви, нависшие низко, как соломенная крыша. Сбоку светилась рыжеватым светом разогревшаяся выхлопная труба, из нее вылетали красные искорки и разлетались в стороны и вверх.
Миновав два низких столбика и жерди ограды, подъехали к крыльцу. Тракторист остановил машину, сбавил газ. Мотор заработал на малых оборотах. Только сейчас оба, и механик и Янек, услышали, что двигатель стучит. Тракторист в сердцах выругался.
- Давай его в сарай, - посоветовал Янек.
Он сбросил шкуры и мясо, отнес их в сени, потом вернулся и помог старику сойти. Осторожно поддерживая, повел его вверх по ступенькам к двери. Погасли фары, мотор взревел и заглох. Его рокот сменился тишиной, нарушаемой шумом близкой, но невидимой реки. Тракторист быстро вернулся, и все трое вошли в просторную избу.
Здесь было тепло, пахло травами и шкурами зверей. Янек сдвинул в трубе вьюшку, разгреб жар в печке, подбросил хворосту. Появились веселые язычки пламени, их отблески запрыгали по избе, выхватывая из темноты широкие лавки у стен, длинный стол, крашеный ящичек для пороха и пуль.
Все сняли с себя мокрые, набухшие от дождя куртки. Янек налил воды из ведра в котел и сунул его в жар. И только теперь вдруг вспомнив, что щенок спит в кармане куртки, вытащил его оттуда, отнес в угол на опустевшую подстилку Муры.
Тракторист сел, вытянул перед собой длинные ноги в забрызганных грязью сапогах, нагнул черноволосую кудрявую голову и стал жаловаться:
- Мотор стучит, плохо дело. Завтра надо побыстрее ехать, а мотор барахлит. Стучит. Слыхал, товарищ, как стучит? Пока починю, полдня пройдет, так и до ночи не доеду.
Старик не слушал его. Сидя на лавке у печки, он осторожно стягивал штанину с ноги, раненной тигром. Янек вышел в сени, принес мясо, отрезал ножом кусок. Повернувшись к трактористу, успокоил его:
- Не горюй. Ночь длинная, успеешь все наладить.
- Сил нет. Ночная работа - плохая работа. А дрова нужно завтра привезти.
- У тебя есть запасные вкладыши?
- Есть.
- Я все сделаю.
- А сможешь?
- Смогу.
Старик протянул руки к печке, погрел их немного, потом сказал:
- Оставь кастрюли, Янек. Я тут сам все сделаю, а как будет готово, позову вас.
Тракторист поднялся с лавки и вышел вместе с Янеком. Лампа была хорошая, под стеклом; она ровным кругом освещала грязь во дворе - дождь лил нещадно. Вошли в сарай, прикрыв двустворчатые двери. Янек стащил с сена брезент, расстелил его под трактором.
Оба работали молча, понимая друг друга без слов. Горячее масло тонкой струйкой стекало в ведро, окутываясь паром в желтоватом свете лампы. Стоя на коленях по обе стороны трактора, они подставили колоду, ослабили болты, вывернули их, сняли картер. Янек паклей обтер теплые шейки коленчатого вала.
- Тебя как звать? - спросил его тракторист.
- Ян Кос.
- Ян Кос? - повторил тот, осторожно и медленно выговаривая слова. - Трудное имя.
- А тебя?
- Григорий Саакашвили.
- Тоже нелегко запомнить.
- Я, брат, из Грузии. Понял? Эх какие там горы! А на этих горах снег белый, сверкает на солнце, как сахар, хоть языком лижи. А высокие какие! Видишь вот этот болт? А теперь посмотри на трактор. Здесь горы такие маленькие, как этот болт. А там горы такие же большие, как вот этот трактор.
Янек, лежа на спине под трактором, поочередно ощупывая руками подшипники, давил вверх, тянул вниз, но зазор был где-то в другом месте.
- Возьми рукоятку, проверни разок.
Григорий быстро выполнил просьбу, потом присел на корточки и заглянул под трактор, наблюдая, как Янек ловко отгибал щипчиками шплинты и ослаблял ключом болты.
- Старик сказал, ты тигра убил. Добрый, значит, ты охотник. А я вот вижу, ты и трактор знаешь. Бери этот трактор, садись на мое место. Я на фронт иду.
Янек подвинул лампу так, чтобы свет падал на лицо Григорию.
- Что, берут? - спросил он недоверчиво. - Тебе сколько?
- Девятнадцать. А тебе?
- Мне семнадцать, - соврал Янек, прибавив себе почти два года.
Теперь уже Григорий взял в руки лампу и осветил лицо Янека.
- Только семнадцать? Тигра убил, трактор знаешь... И таких не берут?
- Не потому. Я же не здешний, из Польши. Да и старика одного не могу оставить.
Григорий, как это часто бывает с людьми, бездейственно смотрящими на то, как работают другие, неожиданно почувствовал раздражение.
- Значит, война наша. А тебя эта война не касается. Вы тут шкурки снимаете с белок да с енотов.
- Снимаем. На комбинезоны для летчиков.
- Наш брат в окопах, а ты в тылу. Хитро.
Янек вывернул последний болт, снял вкладыши подшипника и положил их на брезент. Потом вылез из-под трактора и встал против Григория.
- Хитро, говоришь? А кто первый с Гитлером бился? Началось у нас, на Вестерплятте.
- Вестер... И не выговоришь. Что это такое? Что оно, по-немецки называется? Ваша война давно кончилась. Я знаю, вас за две недели разбили.
- А ты сам-то умеешь драться?
- А то как же!
- Тогда становись!
Янек отставил лампу на кучу клепок, приготовленных для кадки.
Слегка наклонившись вперед, оба неподвижно стояли друг против друга, взъерошенные, словно два петуха. И вдруг бросились. Григорий был намного выше ростом. Он схватил Янека за голову и подогнул его под себя. Янек, падая, поджал ноги и, едва коснувшись спиной земли, с силой выпрямил их, отбросив Григория к стенке сарая.
Оба вскочили, тяжело дыша.
- Еще хочешь?
- Хочу!
Тракторист первый бросился вперед. Янек отработанным движением прыгнул ему под ноги и повалил его на землю.
Они снова вскочили и опять молча стали сходиться, но вдруг их остановил неожиданно принесенный с высоты ветром рокот моторов.
- Летят, - произнес Саакашвили.
- Патрулируют. Японцы близко. На том берегу Уссури...
Они как-то сразу забыли друг о друге, о том, что только что дрались, и мускулы их расслабились. Оба одновременно вышли из сарая и остановились у дверей, запрокинув вверх голову.
Небо на западе немного прояснилось, мерцали звезды. Не видя самолетов, ребята угадывали направление их полета по короткому угасанию звезд. Рокот отдалялся, растворяясь в шуме ветра.
Оба вернулись в сарай.
- Еще будем драться или с тебя хватит? - спросил Янек.
- Нет, хватит, глупо все это. Моя война, твоя война - одна война. Бери мой трактор, когда я уйду на фронт.
Они замолчали. Янеку хотелось объяснить Григорию, как близко касается его война, бушующая где-то далеко на западе, в десяти тысячах километров отсюда. Но он не знал, с чего начать, и боялся, что ему трудно будет облечь в слова то, о чем он думал.
- Ребята! - позвал их в это время старик.
Они обмыли руки в керосине, обтерли их мокрой землей, потом сполоснули водой из-под желоба. Захватив лампу, вошли в избу. Здесь на столе уже лежали теплые ржаные лепешки, а на жестяной тарелке дымилось приготовленное мясо кабана.
Поели в молчании. Потом Янек принес закопченный чайник, налил в две кружки чаю, а у третьей остановился.
- Чай горький. Сахар у нас кончился. Будешь пить?
- У меня есть немного, - ответил Григорий, достал из кармана тряпочку и развернул. - Один кусок остался. Дай нож!
Он расколол сахар черенком, дал каждому понемножку. Пили, положив кусочки за щеку.
В углу проснулся Шарик и стал попискивать. Тракторист сгреб на ладонь сладкие крошки, прошел в угол и радостно произнес:
- Такой маленький, а дерзкий. Лижет сахар, как большой, да еще зубами пальцы мои пробует.
Осчастливленный щенок весело залаял, завилял хвостиком. Янек наблюдал за ним с улыбкой некоторое время, потом принес тулуп, расстелил его на лавке и сказал Григорию:
- Ложись, спи. Остальное я сам доделаю.
Саакашвили расстегнул ремень, разделся и, подложив руку под кудрявую голову, проговорил сонно:
- Сон после работы - хороший сон. Тепло тут, мягко, над головой не капает, а все-таки поспать по-настоящему можно только у нас, в Грузии. Там, бывало, ложишься, ставишь около себя кувшин вина; двери открыты настежь, ночь входит в дом, звезды входят в дом...
- Через дверь или через сон?
- Как звезды входят? И через дверь, и через сон. Это все равно.
В избе наступило молчание. Старик решил закурить, протянул руку за газетой, лежащей у лампы, но не достал. Янек поднялся, чтобы подать ее старику. Бросив взгляд на сложенную бумагу, он вдруг задержал ее на ладони.
- Я возьму ее себе? - спросил он старика.
- Ты что? Курить хочешь?
- Нет, я вам другую газету принесу. Ладно?
- Ладно, - согласился охотник.
Янек спрятал газету на груди, в тот самый карман, где лежали тигриные уши. Посмотрел, не нужно ли еще чего сделать в избе, но старик махнул рукой, показывая, что он может идти.
Теперь он был наедине с трактором в пустом сарае. Заложил новые вкладыши в подшипник, смазал их маслом, поставил на место и, крутнув два раза рукояткой, снова вынул. При свете лампы он увидел, какие части серебристого сплава точно подходят к форме коленчатого вала: в углублениях остались следы масла. Острым плоским ножиком он снимал аккуратные, тонкие стружки мягкого металла, подгоняя части друг к другу.
Эту операцию он терпеливо проделал во второй, третий и пятый раз, пока вся поверхность не стала гладкой и чистой, равномерно покрытой тоненькой пленкой масла. Его так и подмывало заглянуть в ту газету, которая была спрятана у него в кармане, потому что в избе он прочитал всего два слова из того, что его заинтересовало, но он решил, что сделает это только после работы, когда все закончит...
Дождь утих, и сквозь щель в крыше теперь стал виден острый рог молодого месяца, повисшего над горами. Янек задумался. Тот ли самый это месяц, что несколько лет назад касался верхушек мачт на судах, стоявших в порту? Тот ли это месяц, который отражался в водах залива и Вислы, рукавами сбегающей в море?
Тихо скрипнули от ветра двери сарая. Этот скрип заставил Янека вздрогнуть и отвлечься от своих умелей. Он снова залез под трактор, в последний раз поставил подшипники. Подвесил картер, залил масло. Запустив мотор, дал поработать ему на малых оборотах. Потом выключил зажигание, подождал, пока стечет лишняя смазка, и через отверстие просунул руку в картер, пальцами нащупал подшипник, чтобы определить, не греется ли он. Все было в порядке.
Когда-то, в то время, которое Янек называл словом "раньше", он в таких случаях подходил к отцу и говорил: "Готово". И тогда отец вставал и шел смотреть. Проверял придирчиво, независимо от того, был ли это медвежонок, которому Янек пришил новую лапу, модель самолета или велосипед. Потом он выпрямлялся и с улыбкой, светившейся в его серых глазах, протягивал сыну руку и говорил: "Хорошая работа".
Так было "раньше". С тех пор как Янек остался один, минуло уже почти четыре года. Он вдруг почувствовал, как устал за эту бессонную ночь, как болит шея после борьбы с Григорием. Невесело улыбнувшись самому себе, Янек подумал, разбудил ли Григория шум мотора, или он спит крепко и сладко, так, как спят у них в Грузии, и к нему во сне спустились с далекого неба грузинские звезды.
На дворе похолодало, и у самой земли, под деревьями, под изгородью, бесшумно полз от реки предутренний туман.
В сенях Янек погасил лампу, понюхал ладони, которые все еще пахли металлом, маслом и керосином, хотя он и мыл их долго. Осторожно придерживая дверь за скобу, чтобы не заскрипели петли, он на носках вошел в избу. Подойдя к печке, щепкой, обугленной с одного конца, сгреб в сторону с красных головешек пепел, достал из кармана газету и осторожно развернул ее.
С правой стороны газеты, внизу, как раз в том месте, которое его больше всего интересовало, не хватало клочка. Приблизив к глазам газету, Янек придвинулся к тлеющим углям и, почувствовав на лице исходящее от них тепло, стал читать.
- Янек!
Он вздрогнул. Значит, старик не спит.
- Что, Ефим Семеныч?
- Прочитай вслух. Этот спит без задних ног, его не разбудишь.
Янек заколебался. Почувствовал, как кровь прилила к голове, словно его застали на месте преступления. Прошла томительная минута, прежде чем он овладел собой и начал читать:
- "Сообщение о согласии Советского правительства на формирование польской дивизии... - Конца заголовка не было, а потом мелким шрифтом шло: - Совет Народных Комиссаров СССР удовлетворил ходатайство Союза польских патриотов в СССР о формировании на территории СССР польской дивизии имени Тадеуша Костюшко для совместной с Красной Армией борьбы против немецких захватчиков. Формирование польской дивизии уже..."
Янек отодвинулся от углей, медленно сложил газету и произнес:
- Это все. Немного не хватает, оторвано.
Снова в избе воцарилась тишина, только слышно было, как ровно и спокойно дышит Григорий Саакашвили, тракторист из Грузии, да время от времени тревожно попискивает во сне Шарик, тоскуя, видимо, по материнскому теплу Муры, которая так внезапно исчезла из его жизни. Молчание длилось долго. Наконец старик спросил:
- Останешься, пока я на ноги не встану?
Янек подошел к нему, присел на край лавки, застланной шкурами.
- Останусь.
- До первого снега заживет, а тогда я уж смогу сам ходить, не задержу... - Охотник говорил медленно, неторопливо. - Считай, уже почти два года, как мой Ваня на войну ушел. Постарше тебя был, да ты помнишь его... Только пуле все равно, кто старше, кто моложе... А удерживать тебя не стану.
Старик положил шершавую широкую ладонь на колено Янека и замолчал.
- Пора Григория будить. За окнами уже сереет, - сказал Янек.
- Пора, - согласился старик.
Но Янек не двинулся с места и, продолжая сидеть, неподвижно смотрел на угасающий в печке жар.
- Ефим Семеныч, я к вам, может, вернусь потом, после войны. У меня ведь никого...
- Брось... - спокойно возразил старик. - Матери нет, а отец, глядишь, еще найдется... Как уходить будешь, дам тебе рукавицы в дорогу, теплые, мягкие, из енота сшитые... А уж коли случится, что отца не сыщешь, все едино не вернешься, со своими останешься. Газета, что читал, для тебя не простой клочок бумаги, а ровно крик диких гусей осенью. Тут уж ничего не поделаешь, в свою сторону лететь надо.



3. Эшелоны идут на запад

Эшелон стоял на высокой насыпи. За хвостом состава горели станционные фонари, светились желтым светом два окна, а у самых вагонов - только темная синь ночи да неровный, дрожащий блеск звезд. В голове состава пыхтел локомотив, выбрасывая султаны дыма; тонкие, извивающиеся, они казались вырезанными из смятой промокательной бумаги. На рельсы падал свет из открытых колосников топки, вишневыми кругами обрисовывая колеса. Слышно было спокойное посапывание пара и хруст гравия под сапогами часовых, вышагивающих вдоль состава.
Угловатые, прямоугольные силуэты товарных вагонов вырисовывались на фоне неба. Только на крыше первого и последнего торчали нацеленные куда-то вверх, словно выпрямленные пальцы поднятых рук, стволы счетверенных зенитных пулеметов. У каждого дежурили по два бойца. Один из них, несший вахту на крыше хвостового вагона, сейчас сидел и тихонько наигрывал на губной гармошке.
Далеко впереди, почти у горизонта, мигнул красный свет сигнала, исчез и вдруг стал зеленым. Паровоз сразу же откликнулся на этот сигнал басом, словно пароход в порту, засопел, и по всей цепи вагонов передался звонкий металлический рывок, натянувший сцепку. Часовые бросились к приоткрытым дверям, вскакивали на подножки и влезали в вагоны. Снизу было видно, как дрогнули колеса, круглые отверстия в них сдвинулись с места - и поезд отправился дальше, в свой путь.
Как раз в этот момент в кустах на насыпи кто-то тихо свистнул. Два силуэта - человека и собаки - быстро метнулись к поезду. С минуту они бежали вдоль медленно идущего состава, потом человек подхватил собаку, подбросил ее вверх, прыгнул сам, ухватился за металлическую скобу, подтянулся на руках и сразу же исчез в темноте за стенкой вагона.
В вагоне на деревянных, в три этажа, нарах, сколоченных из неструганых досок, спали люди. Слышалось ритмичное посапывание. Пахло сукном, табаком и металлом - характерным армейским запахом.
Только один боец, видимо дежурный, сидел посреди вагона на сундучке у печурки. Он был в шинели; из-за плеча выглядывал ствол винтовки, оканчивавшийся узким четырехгранным штыком. Дежурный был занят делом: подбрасывал щепки в открытую дверцу жестяной "козы". Услышав шум у дверей, он даже не повернул головы, спросил только:
- Ты, что ли, Ваня?
- Я, - невнятно буркнул вошедший.
- И что ты за человек? Вечно опаздываешь. Смотри, когда-нибудь отстанешь... Если уж умудришься застрять где-нибудь, давай, но только не в мое дежурство...
Боец еще долго ворчал себе под нос, но тот, кого он принял за Ивана, не отвечал. На нижней наре, у самого края, было как раз одно место, и вошедший быстро улегся, укрывшись полой шинели соседа. Спящий боец пробормотал что-то во сне, отодвинулся, освобождая место, и повернулся на другой бок. Зашуршало сено. Воспользовавшись этим, поздний пассажир выдернул из-под себя порядочную охапку сухой травы, сунул быстро вниз, под нары, и шепнул тихо:
- Здесь, Шарик, здесь... Лежать.

Поезд сначала замедлил ход, словно утомившись от неустанного бега, а потом затормозил и замер на месте. Где-то в голове эшелона весело подала голос труба. Едва она умолкла, как ей ответил стук и скрежет отодвигаемых дверей. В вагоны вместе с холодным ветром ворвался серый рассвет, а громкие и властные звуки побудки стали еще слышнее.
Красноармейцы вскакивали, натягивали брюки и сапоги и, прогоняя зевками остатки сна, выпрыгивали на полотно.
Трава была седая от инея, шелестела под сапогами, как давно не бритая щетина. Бойцы сбегали с насыпи, разбивая каблуками тонкую корку льда, умывались водой из рва у дороги. Они дурачились, брызгались водой, громко вскрикивая, когда ледяная вода попадала на кожу. Потом все долго растирали лицо, спину и грудь полотняными полотенцами, пока кожа не становилась красной, и снова бежали наверх, перебрасываясь шутками, спихивая вниз друг друга, вскакивали в вагоны.
- Да тут внизу кто-то еще спит. Вставай, лентяй!
- Оставь его, он, наверно, с дежурства. Я, когда вставал, свою шинель ему оставил, пусть спит под ней...
Вдоль поезда дежурные разносили термосы - зеленые овальные коробки на два ведра каждый. Подав их в вагон, они бежали дальше.
- Ну-ка, Федя, открути крышку! Поглядим, что принесли!
- На, смотри. Думаешь, вареники в сметане?
- Елки-палки, опять каша! - крикнул рослый краснолицый Федор.
- Борщ да каша - пища наша.
Паровоз свистнул отрывисто, словно предупреждая, потом дал длинный сигнал, и поезд медленно тронулся.
Кто-то из сидевших на самой верхней полке высоким тенором запел, подражая голосу оперного артиста: "Пшено, пшено, пшено, пшено! Оно на радость нам дано!"
Бойцы разразились смехом, потому что в действительности в этой песне поется о вине, которое приносит радость, а не о пшенной каше. Позвякивая в такт песне котелками, они выстраивались в очередь к термосу.
- Эй ты! Есть тоже не будешь? - обратился к спящему толстощекий Федор, потянув за полу шинели. - Как хочешь, можешь спать, а я твою порцию... - Он не договорил, с минуту стоял с открытым от удивления ртом, а потом заорал: - Ребята, чужой! Елки-палки, и собака тут какая-то!
Чужой уже давно не спал: его разбудила труба. Но ему хотелось оттянуть минуту, когда его обнаружат. Пусть бы это произошло не во время остановки поезда. Разоблаченный вскочил с нар и встал у стены. К его ногам прижалась собака, еще молодая, но уже довольно крупная, с волчьей мордой и косматой шерстью пепельного цвета, чуть темнее вдоль спины.
- Ты кто?
Оба молчали - и парнишка, и собака.
- Тебя спрашиваю, ты кто?
Ответа не последовало. Со всего вагона собрались бойцы, окружив неизвестного, и с любопытством ожидали, что будет дальше. Задние выглядывали из-за спин товарищей.
- Эшелон воинский, а тут какой-то тип пробрался. Не будешь говорить, живо за дверь вытолкаем.
Собака оскалила зубы, шерсть на ней встала дыбом.
Рослый, тучный Федор, не обращая на нее внимания, схватил парнишку за плечо. И вдруг - удивительное дело! - в то же мгновение боец оказался лежащим на нарах в сене, а собака держала в зубах вырванный кусок полы шинели. Мальчишка, нанеся удар, который свалил Федора с ног, снова отодвинулся в угол вагона и прижался спиной к стенке.
- Ах, ты так? Значит, головой, елки-палки, как бык, бодаешься? - закричал толстощекий, вскакивая и стискивая кулаки.
- Оставь его!
В проходе между нарами и стеной показался старшина с гвардейским значком на выгоревшей гимнастерке. Остановившись перед мальчишкой, он с минуту внимательно оглядывал его, потом пригладил ладонью усы цвета спелой пшеницы и спокойно заговорил:
- Приходишь в гости непрошеным. Тебя спрашивают, а ты не отвечаешь. Не годится. Если так дальше пойдет, то твоя собака всему взводу шинели порвет. Ты со всеми хочешь драться? Мы на фронт едем, а ты?
- Я тоже.
Старшина чуть улыбнулся.
- Понимаю. Но детей, да еще с собаками, в армию не берут.
- Ничего себе дитятко! Так головой мне в брюхо дал, что до сих пор не проходит, - пожаловался возмущенный Федор.
- Погоди! - остановил его старшина и снова обратился к пареньку: - А если уж собрался на войну, то должен был обратиться в военкомат. Там тебя бы измерили, взвесили, спросили, что и как, бумагу бы выдали. А самовольно нельзя.
Собака, успокоенная тихим, ровным голосом старшины, придвинулась на полшага вперед, понюхала голенище старшинского сапога и, вильнув два раза хвостом, вернулась на прежнее место.
Янек подумал, что в этих советах старшины нет ничего нового. Он и сам знал, что нужно действовать через военкомат. Да только там в бумагах записано, с какого он года. Не мог же Янек сказать об этом старшине!
- Ничего не говоришь, но думаю, ты меня понимаешь, - продолжал усач, не смущаясь тем, что пока в ответ не услышал ничего вразумительного. - Из дому удрал, мать небось плачет, не знает, где ты. Придется поворачивать обратно, брат.
- Нет у меня матери.
- А где она?
- Гитлеровцы убили.
У старшины дрогнули усы; он помолчал, словно задумавшись, потом спросил утвердительной интонацией:
- Отец на фронте?..
- Погиб на войне четыре года назад.
- Тогда же еще не было войны.
- Была, в Польше. Я хочу в польскую армию. Уже третий день еду.
- Зайцем?
- Да. А с вами со вчерашнего вечера.
- У тебя есть какая-нибудь бумага?
- Да какая там бумага! Высадить его, и все! - пыхтел разозленный Федор.
- Вы, товарищ рядовой, не вмешивайтесь, когда старшина роты говорит. Кто вчера вечером на остановке дежурил? Я спрашиваю, кто?
- Я, товарищ старшина.
- Вы как думаете: этот паренек во время вашего дежурства в вагон сел или он со своей собакой прямо с неба сюда свалился?
Толстощекий не ответил и спрятался за спину других. Тем временем Янек достал из кармана аккуратно сложенную газету и подал ее старшине. Тот повертел ее в руках, осмотрел, потом так же старательно и ровно сложил и вернул Янеку.
- Мы газеты читаем, все знаем, но ты же сам понимаешь, нужна бумага, какой-нибудь официальный документ.
Янек вытащил удостоверение, выданное охотничьей артелью, в которой он состоял вместе с Ефимом Семеновичем.
- Ты что ж, стало быть, охотник?
- Эй ты, охотник! - озорно крикнул один из бойцов. - Интересно, на кого ты охотишься, на лягушек или на тигров?
В вагоне грохнул смех.
Янек не ответил. Снова засунул руку в карман и на открытой ладони показал всем большое косматое ухо. Смех оборвался, стало тихо.
- И правда, тигр. Ну ладно, - первым заговорил старшина. - Мы тут болтаем, а каша стынет. Пока дайте поесть парнишке и собаке, а там видно будет.
Все расселись на нижних нарах и стали есть деревянными ложками жирную пшенную кашу. Старшина роты отломил от своей пайки хлеба четвертушку и подал Янеку. Поезд, стуча колесами на стыках рельсов, проносился мимо небольших станций, подавая короткие свистки. Через приоткрытые двери вагона была видна зеленая, тянущаяся до самого горизонта тайга, плотная, как войлок.
Янек встал, подошел к Федору и, показав на лежащую около него шинель, сказал:
- Дайте, я зашью.
Тот с минуту подумал, потом кивнул:
- Бери.
Все, кто сидел поближе, видели, как паренек снял шапку, отмотал нитку, вынул из подкладки иголку и аккуратными стежками стал с изнанки пришивать оторванный клочок сукна.
- Ловко это у тебя получается. Как только прибудешь на фронт, так тебя сразу главным портным назначат, - пошутил тот самый боец, который спрашивал про лягушек и тигров.
- Кончайте языками чесать, - прервал разговоры старшина. - Не теряйте времени даром. Через час буду проверять оружие.
Бойцы поднимались один за другим, подходили к пирамиде в углу вагона, разбирали винтовки и автоматы, рассаживались поудобнее в разных местах.
- Я бы вычистил это, - тронул Янек старшину за рукав и показал на оружие со стальной воронкой на конце ствола, круглым диском наверху и с двумя тонкими сошками.
- Это "РП", ручной пулемет. Знаком с ним? - спросил старшина.
- Нет, - ответил Янек откровенно. - Но вообще-то я люблю оружие.
- Ну-ка неси его сюда, я тебе сейчас все покажу.
Быстрыми, ловкими движениями он разобрал и собрал затвор, потом еще раз разобрал и снова собрал.
- Теперь сможешь сам?
- Попробую.
Первый раз получилось неважно, а потом дело пошло быстрей. Янек подошел к ящику, стоящему посредине вагона, и взял оттуда ветошь и жестяную масленку. Не торопясь, так же, как это проделывал сотни раз в доме у реки, у подножия Кедровой, он начал чистить пулемет.
Шарик, который сначала был очень недоволен тем, что у него отобрали клочок солдатской шипели, теперь повеселел и стал бегать вокруг, виляя хвостом. Когда беготня ему надоела, он взял в зубы шапку Янека и сел напротив, тихо скуля.
- Чего это он? - спросил старшина.
- Думает, что на охоту пойдем.
- Это он верно думает, только охота наша на зверя покрупнее, и совсем не для детишек.
Он погладил собаку по голове. Шарик не возражал, поняв, что его хозяин в этом человеке со строгим голосом обрел друга. Старшина задумался на минуту, потом добавил:
- Хороший человек из тебя получится. - И похлопал Янека по спине.
Снова замедлился перестук колес. Поезд начал убавлять ход, машинист два раза просигналил, вагоны тряхнуло на стрелке, и эшелон подошел к станции. Слева и справа стояли другие составы, на путях сновали люди в форме. Немного дальше виднелась широкая водная гладь - это было озеро, простиравшееся до самого горизонта.
И снова вдоль вагона забегали дежурные, останавливались на минуту возле каждого и раздавали сложенные вчетверо пачки газет. Бойцы брали их, делили, разворачивали широкие листы, переговариваясь между собой:
- Прочитаешь - не прячь. Разделим на четверых, а то бумаги на курево уже нет.
Федор подошел к Янеку и, хлопнув ладонью по газете, показал ему:
- Смотри-ка, охотник, тут есть кое-что и для тебя: "Первая польская дивизия имени Тадеуша Костюшко получила первое боевое крещение в бою под Ленино". Раньше нужно было ехать, а теперь уж опоздал к началу. Без тебя начали, а ты в это время бойцов союзной армии головой в живот бьешь, собак на них натравливаешь.
- Не сердитесь, - попросил Янек. - Как-то так вышло. Возьмите меня с собой. Я буду вам помогать оружие чистить, на посту с собакой стоять могу. Мы никого не пропустим...
- Подожди меня здесь, - приказал ему старшина роты. - Я схожу к командиру, узнаю, как с тобой дальше быть.
Сказать было легко: "Схожу, узнаю", а выполнить это намерение оказалось не так просто. Случилось непредвиденное: куда-то запропастилась меховая ушанка старшины.
- Что за беспорядки? - разозлился он не на шутку и взъерошил усы. - Дежурный, где у вас глаза? Немедленно найти шапку!
Сначала стал искать дежурный, потом весь взвод. Но тщетно - шапка как сквозь землю провалилась. Только Янек не двинулся с места. Он все надеялся, что поезд вот-вот отойдет и тогда ему удастся еще немного проехать.
Наконец старшина не вытерпел:
- Пойду без шапки. К моему приходу не найдете - держитесь! - Он погрозил пальцем. Голосом, в котором прозвучали нотки отчаяния, повторил: - Устав нарушаю, но пойду.
Едва он произнес эти слова, как из-под нар выскочил Шарик. Обрадовавшись, что наконец-то ему удастся прогуляться, он замахал хвостом и встал перед старшиной на задние лапы. В зубах он держал ушанку, подавая ее владельцу.
- Ах ты дворняжка несчастная! - разозлился старшина.
- Он не дворняжка, - возразил Янек, - а чистых кровей сибирская овчарка.
- Товарищ старшина, - подал голос Федор, - просто собака недавно в армии и не успела изучить устав.
Все рассмеялись. Старшина роты разгладил мех на шапке, надел ее на голову и, махнув рукой, быстро сбежал вниз по железной лесенке.
Янек хотел выскочить из вагона следом за ним, потому что по опыту знал, чем кончится разговор старшины с командиром, но сделать это ему было нелегко - сразу как-то не получилось, а теперь бойцы не пустили бы. Сейчас они сидели, тесно прижавшись друг к другу, у широко открытых дверей и, глядя на озеро, пели: "Славное море, священный Байкал..."
Старшина вернулся неожиданно быстро. Остановившись на соседнем полотне, он махнул Янеку рукой.
- Пошли, Шарик, опять нас высаживают.
Они протолкались к выходу, соскочили на землю.
- Ты чего нос повесил? - весело спросил старшина роты и, обняв его за плечи, повел за собой. - Ничего, не бойся. Я бы тебя взял, раз уж некуда тебе деваться, да случай удобный подвернулся. Пошли, сам увидишь.
Они подошли к одному из вагонов соседнего эшелона, в дверях которого стояли штатские в ватниках и пальто, в кепках и меховых шапках, а в глубине вагона кто-то даже в шляпе. Один из них стоял на шпалах, на его мохнатой ушанке была пришита черными нитками белая бляшка - орел, вырезанный из консервной банки.
- Вот он, ваш, - сказал старшина человеку в ушанке. - Тоже в польскую армию едет. Доброго тебе пути, паренек, - с этими словами напутствия старшина легонько подтолкнул Янека к дверям вагона. - На фронт попадешь - во все глаза гляди. Может, встретимся.
Тот, у которого на шапке был орел, широко улыбнулся и протянул Янеку руку.
- Меня зовут Елень. Густав Елень.
- Ян Кос, - представился паренек.
- А собаку?
- Шарик.
- Шарик? Это как же по-польски будет?
- Кулька.
- А я сначала подумал, его Серый [по-польски szary (шары) - значит "серый"] звать. Что ж, пусть будет Шарик. Все равно. Подвиньтесь, хлопцы, подаю вам нового товарища.
Прежде чем Янек успел сообразить, он уже оказался в воздухе. Елень поднял его без труда над головой и поставил на ноги уже в вагоне. Янек двинулся было, чтобы подхватить собаку, но Шарик сам пружиной взлетел вверх и вскочил в вагон следом за своим хозяином. Янек обернулся, хотел крикнуть, попрощаться со старшиной, но тот был уже далеко. Вот он оглянулся, помахал рукой...
В вагоне пели: "Вила веночки и бросала в волны..."
Янек осмотрелся. С удивлением заметил, что на второй полке, у самого края, сидит не парень, а девушка. Одета в резиновые сапоги, ватные брюки и куртку, на голове мужская шапка зеленого сукна, из-под которой выбивались длинные светлые волосы. А руки у нее были маленькие, узкие, девичьи.
Она улыбнулась Янеку, спросила:
- Ты откуда?
- Из Приморского края...
- А из Польши откуда?
- Из Гданьска.
- А я из Варшавы, Лидкой меня звать.
Янеку показалось, что он услышал сейчас что-то важное. Девушка освободила ему место около себя и продолжала петь "Вила веночки и бросала в волны...".
Он несмело подошел, встал рядом, не отваживаясь сесть. Посмотрел на соседний путь. Из-за голов впереди стоящих увидел вагоны, а в них бойцов в краснозвездных шапках. Вагоны двинулись с места, и в первую минуту нельзя было понять, какой состав тронулся: этот или тот.
"Славное море, священный Байкал!" - неслось оттуда. "Вила веночки и бросала в волны..." - пели рядом.
Слова и мелодии сливались. Янек узнал свой вагон - увидел стоящего в широко открытых дверях толстощекого Федора и старшину, приглаживающего ладонью пушистые усы.
"Как же я его найду на фронте? - подумал Янек. - Я даже не знаю, как его зовут". Потом он увидел пулемет на крыше и буфера последнего вагона.
Елень забрался в вагон и подошел к Янеку.
- Будем друзьями. Называй меня Густликом. Чего загрустил? Мы туда же едем, что и они. Сейчас все эшелоны идут на запад.



4. Фокус

Они сидели ровными рядами на досках, прикрепленных к бортам грузовика, подскакивая вместе с ними на выбоинах. Через отверстие в брезенте смотрели, как убегает назад широкая грунтовая дорога, разбитая сотнями колес.
Ноябрьский день был холодный и ясный. Казалось, что иней не только покрыл все до самого горизонта, но и вползает вверх на поблекшее безоблачное небо. Въехали в деревню. У дороги стояли маленькие домики и продолговатый прямоугольник одноэтажного здания школы. Когда она осталась позади, все почувствовали, что машина сворачивает и круто съезжает вниз, меся скатами сырую глину. Только сейчас, когда под ними заскрипел и закачался настил понтонного моста, они увидели высокий берег.
Ветер стал влажным, от реки несло водяную пыль, мелкими капельками оседавшую на лицах. Мост прогибался под тяжестью грузовика. Когда смотрели на понтон, казалось, что он плывет и вместе с ним плывут промерзшие саперы в зеленых шинелях с поднятыми воротниками. Трепетали на ветру укрепленные на шестах небольшие бело-красные флаги, которых так давно не видели.
Янек, как в тумане, помнил: он видел эти флаги в последний раз, когда их отдирали от древка, рвали, швыряли на мостовую штатские в сапогах и в маленьких тирольских шляпах с пером. Это было за два дня до начала войны, как раз в то время, когда отец, вернувшись из школы, попросил мать достать из шкафа его офицерский мундир.
Мать, сидя на стуле, пришивала звездочки, по две на каждый погон. Спросила отца: "А как же твои ученики? Кто их учить будет?" Отец ответил: "Младших уже никто. Сами будут учиться повторять то, что запомнили на уроках. А старшие тоже наденут мундиры".
Янек вытер ладонью мокрую от измороси щеку, смахнул с глаз слезу.
- Колючий ветер, глаза режет, - сказал он, вытирая ладонь о ватник. Посмотрел на Лидку, но не увидел ее лица; отвернувшись, она поправляла волосы. Елень, сидевший у другого борта, изо всех сил тер свои широкие лапищи, так что был слышен хруст суставов.
- Мы уже на месте. Там, где нужно.
Но оказалось, что еще не прибыли на место. Миновали еще одну деревушку, въехали в лес и только здесь остановились между палатками.
- Вылезай, дальше поезд не пойдет! - крикнул шофер из кабинки.
Спрыгивая на землю, они читали натянутый между двумя соснами транспарант у входа в лагерь. Это было нелегко, потому что они видели его с обратной стороны и читали по слогам справа налево: "Здравствуй, вчерашний скиталец, а сегодня - солдат".
У двух сосен, которые заменяли ворота, стоял часовой с винтовкой на плече. Его обступили тесным кругом, внимательно осматривали ботинки с обмотками, шинель, на которой пуговицы были не какие-нибудь, а металлические, с гербом, потом остановили взгляд на конфедератке с простроченным и потемневшим от времени орлом. Орел был не такой, как раньше - неуклюжий, широкий, но видно, что польский [новое народное Войско Польское вместо прежней кокарды панской Польши с изображением орла Ягеллонов стало носить на головных уборах орлицу Пястов без короны; по преданию легендарный крестьянский король древних полянских племен Пяст был простым земледельцем; народ избрал его польским королем, и он положил начало первой исторической королевской династии Пястов].
- Да вы что уставились? - удивился часовой. - Солдата не видели? Идите на обед, а то "купцы" приедут, заберут вас и останетесь вы не жравши...
Часового послушали, пошли к кухне. Он оказался прав: едва успели похлебать суп (само собой, пшенный, но, правда, с мясом), как подъехал грузовик и из него вылез молодой парень с суровой миной на лице. Если бы не звездочки на погонах, то и но догадаешься, что это офицер.
- Граждане солдаты, кто хочет в танковые войска? - обратился он к вновь прибывшим.
Вскоре офицер уже сидел за столом в палатке, а они, вновь прибывшие, по одному входили внутрь, снимая куртки и рубашки, чтобы их осмотрел доктор и чтобы можно было записаться в танкисты.
Янек позже других покончил с едой, потому что пришлось долго убеждать повара, что Шарик тоже прибыл в армию. Когда Янек подошел к палатке, Елень уже выходил из нее. Волосы его были взъерошены, широкая улыбка играла на губах, ватник расстегнут.
- Янек, иди же быстрее. Меня уже записали, и ты тоже просись в танкисты.
- Мне бы хотелось вместе с тобой, но придется идти, куда прикажут.
- Ты не дожидайся, когда тебе прикажут. Сам себе прикажи, так лучше будет. Я уже записался. Меня сперва спросили, почему я хочу к ним, а я говорю, что уже служил танкистом. Спрашивают, где. А я отвечаю: у немца, силой взяли. Спрашивают, что дальше было, ну а я говорю: связал своих швабов и с танком на другую сторону, к русским. Они не верят, спрашивают: "Их же четверо, а ты один. Как тебе удалось?" Ну, тут я схватил за руку того, что пишет, и того, что спрашивает, доктора и еще двух сестер в белых халатах да как сдавил их всех вместе. Отпустил, только когда они взмолились. Говорят, создается танковая бригада имени Героев Вестерплятте.
Лицо Янека вдруг побледнело, он схватил Еленя за рукав и срывающимся голосом спросил:
- Как ты сказал?
- Как слыхал: Вестерплятте. Это те, кто первыми в Гданьске оборонялись. Слыхал, наверно? Янек... Ты куда?..
Но Янек уже входил в палатку. Часовой придержал его за плечо.
- Погоди немного, там девушка.
Выйдя из палатки, Лидка весело улыбнулась и поделилась своей радостью с Янеком:
- Приняли. Им нужны радистки.
Янек шагнул внутрь. Доктор кивнул в его сторону и сразу заворчал:
- Раздевайся быстрее, хлопец. Времени у нас нет.
Он осмотрел Янека, приставил стетоскоп к груди, спросил, здоров ли.
- Здоров.
- Подойдите сюда, - усталым голосом произнес хорунжий [соответствует званию "младший лейтенант" в Советской Армии]. - Имя?
- Ян.
- Фамилия?
- Кос.
- Откуда родом?
- Из Гданьска.
- А сейчас откуда прибыл?
- Из Приморского края.
- Далеко тебя занесло. Год рождения?
- Двадцать шестой.
- Документы?
Янек подал свое удостоверение, в котором говорилось, что такой-то охотился на склонах горы Кедровой, за три сезона добыл столько-то шкурок, выполнял план на столько-то процентов.
- Тут не написано, когда ты родился. Так с какого ты все-таки года?
- Я уже сказал.
- Не обманешь. У нас же глаза есть. Служба наша тяжелая, пойдешь куда-нибудь еще.
В этот момент пола палатки приподнялась и появилась мохнатая собачья морда. Шарик влез внутрь и сел на задние лапы у ног своего хозяина.
- Это еще что за новости? Что здесь нужно этой собаке? Твоя?
- Моя.
- Ну хватит. Танковая бригада - это тебе не зоопарк. Можешь идти.
Янек вышел к сразу же свернул за палатку, чтобы избежать вопросов товарищей. С опущенной головой он ходил взад-вперед. Шарик понял, что что-то не так, убежал вперед, возвратился назад и начал подпрыгивать, приглашая Янека поиграть. Увидев, что сейчас Янеку не до этого, он лизнул его в руку, опустил хвост и медленно поплелся за ним.
Так они ходили довольно долго, но вот наконец Янек решительно свернул в сторону и подошел прямо к коренастому шоферу, сидевшему на подножке грузовика.
- Добрый день.
- Привет, - ответил водитель, не вставая, видимо решив показать, что он уже старый солдат. - Вихура [ураган, буря (польск.)].
- Откуда? Едва дует, - удивился Янек.
- Да нет, я Вихура. Фамилия такая. А ты?
- Кос [черный дрозд (польск.)].
- Где? - отплатил шофер той же монетой и при этом посмотрел на ветки дерева.
- Это я. Фамилия такая. А как того хорунжего фамилия, что принимает?
- Я даже не знаю. Звать Зенеком, - бросил шофер небрежно, боясь показать, что он только позавчера прибыл в бригаду и почти ничего не успел узнать.
- Хорошая у тебя машина.
- Хорошая. А это твоя собака?
- Да. Если любишь собак, можешь погладить его, он не укусит. Сядь, Шарик.
Шарик исполнил приказ и с неохотой позволил потрепать себя за уши. Повернув голову, он смотрел, куда пошел его хозяин.
А Янек тем временем постучал рукой по крыльям машины, заглянул под капот, погладил выпуклые стекла фар. Потом на минуту задержался с другой стороны, у задних колес, и, обойдя вокруг машины, вернулся к водителю.
- Хороший грузовичок, и уход, видно, за ним хороший. Где ты научился водить машину?
- Дядя мой таксистом в Варшаве работал и иногда разрешал мне во дворе поводить. В Казахстане обо мне говорили: Вихура - король дорог.
- В Казахстане?
- Да. Хорошая у тебя собака. Ты с нами поедешь?
- Да, только чуть попозже.
Хорунжий Зенек вышел из палатки, зачитал фамилии отобранных и приказал им построиться. С первого раза это не получилось. Тогда он подал команду "Разойдись!", потом еще раз крикнул "В две шеренги становись!" и "Смирно!" и наконец приказал садиться в машину.
Янек, стоя за деревом, видел, что Елень наблюдает за ним, и Лидка тоже посмотрела вокруг, но он остался на месте. Ни к чему было им объяснять, что ему не поверили. В конце концов, обижаться было не на кого, он-то знал, что прибавил себе два года, когда его спросили о возрасте.
Хорунжий с шофером сели в кабину. Заворчал стартер, но мотор не завелся. Янек сидел за деревом и играл с Шариком, который обрадовался, что хозяин повеселел, и хватал его пальцы белыми, острыми зубами. Стартер взвизгнул еще раз, еще и еще. Хорунжий что-то сказал водителю, тот буркнул: "Сейчас", - и, выскочив из кабины, поднял капот, стал копаться в моторе, постукивая ключами.
- Машина же новая, в чем дело? - спросил офицер.
- Если б я знал. Погодите, сейчас поедем.
- Как бы не так, - тихо произнес Янек, дав шлепок Шарику, который забрался ему на спину и пытался лизнуть языком в лицо.
Хорунжий вышел из кабины, а новички, солдаты танковой бригады, пока еще одетые в разнокалиберную гражданскую одежду, вылезли из крытого брезентом кузова.
- Покрутите кто-нибудь ручкой, - попросил шофер.
- Дай-ка сюда эту вертушку, - вызвался Елень.
Янек выглянул из-за дерева и стал смотреть, как его новый приятель присел перед радиатором, рванул рукоятку вверх и потом долго крутил, как шарманку, заставляя содрогаться весь грузовик.
- Хватит, - остановил его шофер. - Черт бы побрал этот гроб!
В этот момент Янек поднялся, подошел поближе и сказал, обращаясь к Вихуре:
- Хорошая машина, только знать нужно, как ее заводить.
- Отстань! - буркнул "король казахстанских дорог".
- Я бы исправил, - сказал Кос офицеру и, не дождавшись ответа, отошел вместе с собакой под дерево.
Прошло еще минут десять, а машина продолжала стоять посреди поляны.
Из палатки вышел доктор и, глядя на грузовик, пошутил:
- Если бы это человек был, я бы помог: аспирину дал или касторового масла...
Хорунжий, заложив руки за спину, нервно ходил взад-вперед по поляне, то и дело поглядывая на часы.
- Уже полчаса здесь торчим, давно пешком бы дошли.
Отчаявшись найти поломку, Вихура сел на траву, уперся локтями в колени и обхватил голову замасленными ладонями.
- Ничего не понимаю. Все вроде на месте, а ехать не хочет.
Янек снова подошел к офицеру:
- Пан хорунжий, я могу починить.
- Давай пробуй.
- А если починю, возьмете с собой?
- Нет, не возьмем... Впрочем, ладно, черт с тобой!
- Нас двое.
- Кто там еще?
- Я и собака.
- А черт, ладно!
Янек подошел к автомашине, за ним шли хорунжий, шофер и все остальные. Несмотря на приказ, они вылезли из кузова.
- Значит, как машина будет налажена, вы нас обоих заберете? - еще раз для верности спросил Янек.
- Посмотрим, - буркнул офицер.
Но Елень, стоявший рядом, загудел басом:
- Так было сказано, все слыхали.
- Вы все садитесь в кузов, а вы, гражданин хорунжий, в кабину.
Янека послушались. Когда все полезли в кузов, а офицер обходил машину спереди, Янек наклонился над Шариком и шепнул ему:
- Ищи, Шарик, ищи. Я потерял.
Шарик, подталкиваемый рукой, бросился под машину.
Янек сел за руль, включил зажигание и нажал на стартер. Мотор зарокотал и заглох. Янек нажал еще раз. Мотор заурчал и ровно заработал на малых оборотах.
- Кос, как ты это сделал? Ну скажи, как? - схватил его за рукав Вихура.
Янек не ответил. Он быстро выбрался из кабины, а Шарик, выскочив из-под колес, радостно замахал хвостом и положил перед Янеком толстый шерстяной шарф.
Янек подхватил Шарика за передние лапы, подал его в кузов, а его самого поднял Елень и втащил внутрь.
- Готово, поехали! - застучали по кабине сидевшие впереди.
Грузовик рванулся с места и покатил. Слышно было, как шофер последовательно переключает скорости и прибавляет газ, пытаясь наверстать потерянное время. Сидящие в кузове то и дело подпрыгивали на выбоинах и колдобинах. А Елень, стиснув обеими руками Янека, так что тот не мог даже двинуться, допытывался, крича ему в самое ухо:
- Как ты это сделал?
- Маленький фокус. Надо только вот тут немного иметь, - постучал Янек пальцем по лбу.
- Говори, как было, а то задушу...
- Пусти!.. Ладно, покажу, медведь чертов.
Густлик отпустил Янека, и тот вытащил из-за пазухи шарф, испачканный сажей.
- Соображаешь?..
- Трубу? Выхлопную трубу? Заткнул? А кто вытащил?
Кос не ответил, только показал пальцем на скамейку, из-под которой выглядывала озорная морда Шарика.
Ехали недолго. Через полчаса грузовик убавил ход, раза два повернул и остановился в лесу. Когда все соскочили на землю, увидели под деревьями низкие, крытые дерном крыши землянок. Из железных труб вился легкий дымок.
- А где же наши танки? - спросил Елень.
- Пока нет, но ты не бойся, будут, - ответил Вихура.
Хорунжий построил всех и двоим левофланговым в шеренге - Янеку и Густлику - приказал:
- Вы пойдете на кухню. Надо наносить целый котел воды и начистить картошки.



5. Гуляш

Прежде чем приступить к выполнению полученного приказа, они пошли вместе со всеми в землянку, в которой с этого момента должны были жить. Несколько ступенек, вырытых в земле и укрепленных жердочками, вели внутрь. Двери были двойные, сбитые из досок. Сразу у входа, под окошком, стоял столик, а рядом - пустая пирамида для оружия. Дальше, слева и справа, тянулись двухэтажные нары, на них были соломенные тюфяки, шерстяные одеяла и даже простыни. В глубине, напротив, стояла большая железная печка, сделанная из бочки из-под бензина; в ней жарко пылал огонь.
Елень потянул Янека за руку как раз в ту сторону, и они быстро заняли два места рядом.
- К печке поближе, оно теплей будет. Но наверху лучше, а то внизу тебя гонять будут дрова в печку подкладывать, - объяснял он, как опытный солдат. - И Шарику в уголке постель устроим, там ему никто не помешает.
В землянке они оставили все, что им было не нужно: Елень - набитый доверху вещмешок, а Янек - охотничью торбу и рукавицы. Потом быстро вышли, чтобы не заставлять офицера повторять приказание.
Кухню нашли легко. Уже издалека заметили брезентовый верх, натянутый на столбах, и здоровенный котел на автомобильных колесах с дышлом впереди, с короткой трубой, над которой был установлен жестяной грибок. Рядом лежала куча наколотых дров, а под навесом стояли вкопанный в землю стол и шкаф, сделанные из необтесанных досок.
Навстречу им вышел плотный, лысеющий мужчина средних лет, с двумя нашивками на погонах. Янеку показалось, что форма на поваре слишком просторна для его роста и комплекции. Густлик ткнул товарища в бок, встал по стойке "смирно" и доложил:
- Пан капрал, рядовой Елень и рядовой Кос прибыли в ваше распоряжение.
- Хорошо, хорошо, только зачем так громко кричать? Один - зверь, другой - птица, вот у меня уже и зоопарк [Елень (польск.) - олень], - пошутил он. - Ты давай воду таскай, а ты садись и начинай картошку чистить, - распорядился он, подавая Янеку ножик с деревянной ручкой, у которого был отломан конец.
Елень взял два ведра с коромыслом и, придерживая их кончиками пальцев, направился в лес. Между деревьями виднелся длинный колодезный, журавль, косо торчащий вверх.
Янек осмотрел обломок ножа, отложил его в сторону и вытащил из-за пояса ватника свой, охотничий, с узким и длинным лезвием. Уселся поудобнее и, доставая из мешка по две-три картофелины сразу, стал чистить, как когда-то его учил Ефим Семенович. Нож держал неподвижно, только пальцы снизу быстро поворачивали картофелину. Одна за другой, белые, скользкие от выступающего крахмала, они с бульканьем падали в большой котел, до половины наполненный водой.
Повар стоял сбоку и внимательно наблюдал.
- Ловко. Будешь стараться, возьму тебя поваренком. С капралом Лободзким не пропадешь, хлопче, - сказал он, похлопав Коса по плечу.
Из-под стола донеслось короткое ворчание.
- А это что? Собака на кухне? Не успел оглянуться, а она тут как тут. Пошла вон!
- Оставь, - перебил его Янек, - это моя. Иди сюда, Шарик.
Он отвел Шарика под дерево, выбрал место, где было побольше осыпавшейся хвои, приказал ему лежать, а сам вернулся к своей работе. Очищенные картофелины снова полетели одна за другой в котел.
Изумленный повар молчал с минуту, а потом, перейдя к противоположной стороне стола, повернулся к Янеку и заявил:
- Ты мне не тыкай, мы с тобой свиней вместе не пасли. - Он подождал еще немного, но, не услышав ответа, строго спросил: - Ты что молчишь? Надо отвечать: "Слушаюсь, гражданин капрал!"
Янек отложил в сторону нож и картофелину, встал и произнес:
- Слушаюсь, гражданин капрал.
Лободзкий пожал плечами и пошел к котлу. Увидев, что Елень уже выливает из ведер воду, сказал:
- Осторожно, не разлей, а то лужа будет.
Янек продолжал чистить картошку. Руки у него замерзли от влажных очистков и прикосновения к холодному металлу, а в глубине души поднимался протест. Совсем иначе представлял он себе армию: подогнанный мундир, оружие, стрельба, танки... А вместо этого все началось с картошки, глупых замечаний и бессмысленного повторения "Слушаюсь, гражданин капрал". От холода и злости он еще быстрее заработал пальцами, ожесточенно снимал кожуру, швырял картофелины в воду. Каждые десять минут он слышал, как Елень, бренча пустыми ведрами, быстрым шагом направляется к колодцу, а затем возвращается, что-то насвистывая, и выливает воду из ведер в котел.
Повар достал из шкафа банки с консервами, расставил их на столе по четыре в ряд, пересчитал. Елень повесил ведра и коромысло на гвозди.
- Готово, пан капрал. Могу помочь чистить картошку.
- Ты свое дело сделал. Хочешь, помогай, а не хочешь, не надо.
Повар отвернулся, опять стал рыться в шкафу и достал с нижней полки большую кость с остатками мяса на ней. Елень присел рядом с Косом и принялся чистить картошку. Оба, не прерывая работы, наблюдали, как повар отошел от стола и свистнул, показав кость Шарику. Тот не двинулся с места и даже не повернул головы.
- Ого, какой гордый, - произнес озадаченно Лободзкий.
Он направился к дереву, под которым лежал Шарик, и сунул ему кость под нос, но тот не взял ее.
- Слушай, ты, Скворец или Дрозд, или как там тебя звать!.. - крикнул он Косу. - Что это твой пес такой гордый? Под нос ему сую, а он не берет. Может, он уже чего стащил и насытился? - проворчал повар, вернувшись на кухню. - На, отнеси ему сам.
Янек взял кость, отнес, и Шарик с аппетитом стал рвать остатки мяса, дробить мосол крепкими коренными зубами.
- Ишь, бестия, как челюстями работает. - Повар присел на край скамейки, продолжая наблюдать за Шариком. - Живи, Кос, со мной в согласии, оба не пропадете: и ты, и собака твоя. Только помните, кто вас кормит.
Кос ничего не ответил. Лободзкий взял банку с солью и отошел к котлу.
- Ты чего, Янек, нос повесил, повар тебе не по душе пришелся? - спросил Елень.
- Повар и вообще...
- В армии так уж заведено: нет мамы, кругом сами.
- Эй вы, скоро там закончите? - крикнул Лободзкий.
- Еще немного осталось, - ответил Елень.
- Наруби еще дров. Сейчас будем растапливать.
- Слушаюсь, пан капрал.
Елень отошел за брезентовый навес, откуда вскоре раздались удары топора. Повар вернулся от котла, отрезал краюху хлеба и, открыв банку с консервами, пальцем намазал на кусок толстый слой. Опершись на стол, он ел, оглядываясь по сторонам. Янек бросил последние картофелины, потрогал их рукой - котел был полон. Вытерев нож о ватник, он вложил его в чехол и посмотрел на повара.
- Чего глазеешь? Голодный? Ты не собака, голову на плечах имеешь, так соображай. Вот бери кусок... Что, не хочется? Ну смотри, как знаешь.
Кос встал и твердым голосом произнес:
- Консервы для всех...
- Не обеднеют. Где едят сто, там двое наедятся. - Капрал выскреб ножом остатки жира и мяса, пальцем вытер края банки и аккуратно поставил ее посреди других выстроенных в ряд банок вверх дном, так что она казалась целой, как и остальные.
- Ты же человек, у тебя голова на плечах. Значит, соображать должен: придут проверять закладку продуктов в котел, смотри не заикнись, а то тебе это боком выйдет. - Говоря так, капрал намазал остатки мяса на надрезанную буханку и примерялся ножом отрезать кусок потолще.
Янек шагнул вперед:
- Оставь!
- Ты, сопляк! - Повар даже покраснел от злости. - Хватит умничать! Сам собаке носил кость с мясом.
- Это вы мне дали.
- Посмотрите на него! А собаке кто давал: я или ты? - Капрал поднес ко рту кусок хлеба с мясом.
- Оставь, - повторил Кос.
- Сейчас вот как огрею! - Отложив хлеб, повар схватил здоровенный, как миска, черпак, насаженный на метровой длины ручку.
Елень, привлеченный криком, выглянул из-за навеса.
- Вы меня звали, пан капрал?
Янек взял со стола порожнюю банку и, повернувшись к Густлику, показал ему на вырезанное дно.
Лободзкий поднял руку, хотел схватить Коса, но Елень в два прыжка очутился между ними.
- Убери руку, дурень, - угрожающе произнес он.
Повар, увидев в руках Густлика топор, отскочил как ошпаренный, а в следующее же мгновение споткнулся, вцепившись ногой за край скамейки, и с размаху сел в котел с картошкой.
- А, холера, я вас... - Он не докончил своей угрозы и остолбенело уставился в сторону навеса.
Они проследили за его взглядом и увидели плотного мужчину в зеленой полевой конфедератке, из-под которой выбивались черные вьющиеся волосы. Со страхом заметили на погонах серебряную генеральскую змейку и вышитую звезду.
- Вылезайте из этого котла. Что здесь происходит? Кто посадил повара в воду? А почему у вас, рядовой, в руках топор?
Только сейчас Елень заметил, что все еще продолжает сжимать в руке топорище, и понял, почему повар так испугался его. Не смутившись, однако, он положил топор на стол и, сделав шаг вперед, отрапортовал:
- Пан генерал, рядовой Елень докладывает, что повар сам влетел в картошку. Он сам виноват, пан генерал.
Капрал выбрался наконец из котла и, стряхнув рукой воду с брюк, пожаловался:
- Они напали на меня, гражданин генерал.
- Не успели солдатами стать, а уже в нарушители записались? Как же вы посмели поднять руку на капрала?
- Капрал, а мясо жрал, - возразил Елень.
- Какое мясо?
- Да консервы, пан генерал. Вместо того чтобы в котел положить, сам сожрал, - показал Елень на перевернутую пустую банку.
- Как это было? - повернулся генерал к повару.
- Этот малый кости собаке вынес...
- Я спрашиваю, кто ел консервы? - Подождав с минуту ответа, генерал крикнул: - Дежурный!
Из ближайшей землянки выбежал солдат с автоматом.
- Заберите его. Доложите начальнику, чтобы он посадил его на десять суток.
Повар хотел что-то сказать, но, видно, передумал и пошел впереди дежурного, снимая на ходу ремень.
- А с вами я тоже еще поговорю, - грозно пообещал командир бригады. - Повара нет, а людям есть надо. Приготовите сами?
- Приготовим, - ответил Елень.
Генерал ушел. Янек и Густлик принялись за дело. Ничего тут трудного не было: вымыли картошку, потом еще раз вымыли в чистой воде, ссыпали в котел, развели огонь и стали подкладывать дрова.
Они видели, как около землянок снуют солдаты, как сменяются часовые, слышали приглушенную, словно идущую из-под земли, песню. Их кухня стояла в стороне, и к ним поэтому никто не заглядывал. Только под вечер, когда уже стало смеркаться, к ним так же неожиданно, как и в первый раз, пришел генерал.
- Будет что поесть?
- Будет, - ответил Елень, а Янек молча кивнул головой.
- Так что у вас тут было с этой собакой? И какие кости ей носили?
Янек рассказал.
- Посадил бы я эту дворняжку вместе с капралом... - Генерал говорил мягким низким голосом. - Где этот злоумышленник? Убежал, наверное?
- Шарик, ко мне! - позвал Янек.
Из-за деревьев прыжками выскочила пепельно-серая овчарка, счастливая, что ей разрешили покинуть место под сосной, что она может быть рядом со своим хозяином и поближе к сытному запаху мяса.
- Шариком зовут? Ничего себе шарик, вон какой вымахал. Ну иди ко мне, иди. Ты уж извини меня, что я тебя за дворняжку принял.
Шарик, посмотрев на протянутую руку чужого человека, заворчал было, но тут же умолк, почувствовав успокаивающее прикосновение руки Янека.
- Я вижу, песик, ты неглуп. Умеешь чужого от своих отличить. А что ты еще умеешь?
Янек отвел собаку подальше от котла и стал демонстрировать то, чему терпеливо учил сына Муры еще тогда, на склонах Кедровой. Шарик ходил, замирал на месте по приказу, ложился и полз, бегал за брошенной палкой, подавал голос.
- Недурно, недурно, - похвалил генерал. - Это все или он еще что-нибудь может?
Янек, не совсем уверенный в том, что полностью Шарик освоился в новой для него обстановке, в окружении многих незнакомых людей, решил все же попробовать показать самое трудное. Он присел рядом с Шариком и, положив руку на его голову, стал объяснять ему:
- Я потерял... Нет у меня... Видишь, нет. След, Шарик, след...
Шарик внимательно посмотрел на своего хозяина, обнюхал его, сделал вокруг него несколько кругов, каждый раз все большего размера, и, учуяв наконец нужный запах, остановился и посмотрел на Янека.
- Хорошо, хорошо. След!
Шарик коротко тявкнул и бросился в лес. Генерал достал из кармана трубку, старательно набил ее табаком. Елень, перекидывая с ладони на ладонь, принес ему из топки маленькую головешку, светившуюся в темноте, как красный фонарик. Генерал молча взял ее и прикурил.
Этого времени Шарику хватило, чтобы выполнить задание. Большими прыжками выскочил он из-за кустов с весело поднятым хвостом, перемахнул через лавку, прислонился передними лапами к Янеку и вытянул морду. В зубах он держал теплые рукавицы, сшитые из шкуры енота.
- Умный пес, - подтвердил генерал. - Я прикажу, чтобы его зачислили в штат бригады. Будет иметь полное право на порцию из котла.
Но больше других радовался успехам Шарика Елень. Забыв об осторожности, он расхвастался:
- О, это такой пес! Это такой пес, что автомашины умеет...
В то же мгновение Янек изо всей силы ткнул его в бок, и Густлик замолчал.
Генерал, однако, не стал допытываться, что Шарик умеет делать с автомашинами, а попросил обоих рассказать, откуда они родом и как попали в армию. Начал Елень. Сперва он описал, как выглядит домик его родителей, стоящий у самого леса на склоне Рувницы, как его отец ходил на работу в Кузню.
- Только в этой Кузне нет кузницы, там завод, и это его Кузней назвали, потому что давно, когда еще дед был живой, там в самом деле была кузница, - объяснил Елень.
Потом он рассказал, как в семнадцать лет встал у парового молота, как отец приучал его к работе, как началась война и пришли немцы. Они объявили, что силезцы не поляки, и взяли его в вермахт, в танковые войска.
- Я тогда еще решил: покажу вам, проклятые, кто такие силезцы. И как только прибыли на фронт...
Может быть, потому, что совсем стемнело и на погонах уже не было видно серебряной змейки и только время от времени показывалось спокойное лицо их собеседника, освещаемое горящей трубкой, Янек тоже осмелел. Он начал свой рассказ с того, как выглядела улочка, на которой он жил в Гданьске, неподалеку от Длинного рынка, рассказал, как пошел в школу, как они с матерью в один из последних дней сентября проводили отца в армию. Затем коротко, чтобы слезы не успели навернуться на глаза, рассказал о том, как погибла его мать под развалинами сожженного дома, как он на грузовике выбрался из Гданьска и потом ехал все дальше и дальше на восток. Он пробирался к тетке, которая жила во Львове, а когда повстречавшиеся ему солдаты сказали, что знали одного поручника Коса, решил разыскать отца. Так и оказался у самого Тихого океана. Был ли то его отец или другой человек с такой же фамилией, Янек так и не узнал. Голодный и разутый, набрел он на старика охотника, которого звали Ефимом Семеновичем. У него и остался Янек, потому что дальше уже негде было искать.
- А ты знаешь, где сражался отец?
- А как же, знаю, недалеко от нашего дома, на Вестерплятте. Там немцы наших солдат окружили и в плен захватили. Но люди рассказывали, что они убежали.
- На Вестерплятте? - повторил генерал. - Ты был там когда-нибудь?
- Был. Вместе с мамой. Через три дня после того, как пришла повестка. Отец был учителем, но он больше не пошел в школу, достал из шкафа свой старый мундир, положил в портфель и распрощался с нами. Он забыл шарф, и мы с мамой отнесли ему: осень была, холодно становилось.
- Ты помнишь, как там все выглядело, на Вестерплятте?
- Давно это было, но я помню. Дом из бревен стоял, а между бревнами кирпич красный проложен. Обыкновенный дом с окнами, одноэтажный, а посредине еще этаж надстроен, только внизу маленькие оконца, как подвальные. Это была бетонная стена с железным перекрытием. Отец вышел к нам, и мы втроем пошли за проволочное заграждение, за ворога, к морю. Там уже только кусты росли на песчаных взгорках, а дальше виднелся мол, длинный, с маяком на мысе.
Янек умолк. Ему казалось, что он еще помнит голубизну неба и яркое солнце того дня. Он зажмурил глаза, чтобы подольше видеть всплывшую в памяти картину, но в этот момент Елень спросил:
- А вы, пан генерал, не были в Тешинской Силезии, в Бескидах?
- Нет, не был. Вообще в Польше не был, но скоро буду там. Вместе с вами. - Он задумался на минуту, потом вдруг спросил: - А как там наш ужин?
- Ой! - спохватился Елень.
Они с Янеком сорвались с места, подхватили ведра, наполненные мясом из консервных банок, и побежали к котлу.
Картошка была уже готова, и Густлик с Янеком стали разминать ее черпаком, перемешивая с мясом.
- Еще немного, и было бы поздно, - облегченно произнес Елень.
- Ну-ка дайте попробовать... Недурно. Теперь выгребайте из топки жар. О Польше говорить нужно, только и о картошке забывать нельзя. Тем более сейчас, когда повар на гауптвахте сидит.
Янек хотел было спросить, что с поваром и что с ним будет дальше, но не отважился. Генерал ушел, а в это время со стороны землянок хорунжий Зенек, который сегодня их набирал в танковую бригаду, отправлял парами новичков к кухне. Елень сбегал к шкафу и вернулся с зажженной лампой.
- Готов ужин? Тогда начинайте раздачу, - распорядился хорунжий.
Янек встал с черпаком на подножке походной кухни, приготовившись накладывать порции в котелки, и сразу чуть ли не первой подошла Лидка. Он не очень-то представлял себе свои обязанности и сейчас зачерпнул сверху - выбирая, где больше жира и мяса. Затем осторожно переложил содержимое черпака в котелок, и тут ему пришло в голову, что он похож на повара, не вообще на повара, а именно на капрала Лободзкого, которого посадили на гауптвахту. Правда, капрал брал для себя, а Янек для кого-то, но разница небольшая.
"Ладно, - решил Янек, - зато себе положу меньше, и одну только картошку, без мяса".
Но ему не удалось выполнить это благородное намерение, потому что Елень схватил его за пояс и опустил на землю:
- Иди отсюда!
Елень стал на подножку и быстро начал, захватывая черпаком равные порции, наполнять котелки: первый - Янеку, а потом - и остальным по очереди.
Кос отошел в сторону, посмотрел, где бы присесть, в увидел сидящую под деревом Лидку. Он подошел к ней, и оба начали молча есть. Но через минуту девушка отложила ложку и стала греть свои ладони о котелок.
- Что, руки замерзли?
- Немного.
- Дай я погрею, - предложил Янек и взял ее руки в свои. Он стал растирать их, слегка массируя.
Девушка отняла руки:
- Спасибо, уже тепло, но они сейчас опять замерзнут.
- А я еще погрею, - весело сказал Янек.
Он вдруг вспомнил о принесенных Шариком из землянки рукавицах, теплых, самых теплых на свете рукавицах из шкуры енота. Янек достал их из-за пазухи и подарил девушке.



6. Три десятки

С самого утра друзья отправились получать винтовки. Они были новенькие, с темными поблескивающими стволами и гладкими прикладами, покрытыми коричневым лаком, сквозь который были видны кольца - жилы деревьев, пошедших на производство оружия.
- Янек, запомни номер своей винтовки. Чтоб ночью, если разбудят, мог его назвать. Ты, к примеру, можешь забыть, как твою дивчину зовут, а этот номер обязан помнить.
Елень посмотрел на своего младшего товарища и тут же замолчал; он вспомнил, что уже три недели, как Лидка уехала из бригады на курсы радиотелеграфисток. Прощаясь, она обещала Янеку писать. Елень знал, что она не пишет. Он бы сразу заметил, если бы письмо пришло. Везде: на учениях, в очереди у кухни, на нарах в землянке - они с Янеком были вместе с рассвета до ночи и с ночи до следующего утра. Спали, укрываясь двумя одеялами. В общем, Елень не мог не знать, что Лидка не пишет и что Янек не забывает о ней и все чаще задумывается по вечерам.
Неделю назад они получили форму. Сначала пошли в баню, там оставили свою старую гражданскую одежду. Затем их выпускали через другие двери по одному в чем мать родила, а там начальник вещевого склада выдавал новое обмундирование. Янеку посчастливилось: в кармане гимнастерки он нашел небольшой, в полстраницы, листок, вырванный из тетради. Неизвестная женщина, которая шила форму, написала на нем четыре слова: "Польскому солдату на счастье". И больше ничего, только эти четыре слова.
Они пытались представить, какие у нее волосы, темные или светлые; какая она, молодая или, может быть, в матери им годится. Ни подписи, ни адреса на листке не было. Янек опечалился: получил письмо, но без обратного адреса, а на адрес, который он специально записал Лидке в ее записную книжку, письмо все не приходило.
Ему, конечно, больше хотелось получить Лидкино письмо, но он устыдился сказать об этом вслух: ведь он бы обидел ту, которая, работая на фабрике по десяти, а то и по двенадцати часов, проводив брата или сына на фронт, нашла время послать листок с пожеланием счастья не известному ей польскому солдату.
Начальник склада подобрал им обмундирование как раз такое, какое нужно: для Еленя - попросторнее в плечах, а для Коса - поуже. Правда, голенища у сапог, которые получил Янек, были довольно широкими. За три пачки махорки сапожник сделал их по ноге.
В тот день, когда получали оружие, после завтрака не было никаких занятий. Около десяти часов было объявлено построение, затем все промаршировали к поляне. На ней лежал снег, пушистый, белый, какой выпадает только ночью. День выдался на диво теплый. Офицеры выстраивали подходившие подразделения, так что получался один общий строй в форме подковы. Солдаты впервые увидели, как их много прибыло за это время. В двух шеренгах собралось более пятисот парней - целый танковый полк. Тихо переговариваясь друг с другом, все ждали.
И вдруг оказалось, что капрал Лободзкий, повар, с которым Елень и Кос столкнулись в первый же день, стоит тут же, впереди них.
- Выпустили вас, пан капрал?
Лободзкий бросил на них взгляд и ничего не ответил. Тогда Елень опустил на его плечо свою тяжелую руку, и тот обернулся, заморгал.
- Чего еще?
- Как же это вас отпустили? - переспросил Густлик, не снимая руки с плеча капрала.
Повар покраснел, но тут же овладел собой и спокойно ответил:
- Я обещал генералу...
- А не обманешь?
- Не тебе слово давал.
- Но, капрал! - сказал Густлик, снимая с плеча капрала руку. По тону, каким произнес эти два слова Елень, трудно было понять, что в них звучало: предостережение или доверие.
- Я бы не выпустил его, - шепнул Янек.
Елень наклонился к нему и так же тихо сказал:
- Нужно верить. С человеком всякое в жизни случается. Может, его кто обкрадывал, и он теперь... А если бы и мне не поверили? А ведь верят.
Офицеры выступили перед шеренгой и, стоя вполоборота к строю подразделений, подали команду:
- Смирно! На пле-чо! На кра-ул!
С той стороны, куда подкова строя была обращена вогнутой стороной, подошел генерал. Он спокойным шагом двигался вдоль зеленых, неподвижно застывших рот, внимательно вглядываясь в лица. Затем останавливался, брал под козырек и здоровался:
- Здравствуйте, ребята!
- Здравия желаем, гражданин генерал! - хором отвечала рота.
Когда генерал проходил мимо Еленя и Коса, обоим показалось, что он узнал их и словно тень улыбки пробежала по его лицу. Слова приветствия звучали глуше, удалялись вместе с командиром бригады к другому флангу подковы. Густлик и Янек видели, как генерал возвращается с фланга. Вот он вышел на середину, встал перед строем по стойке "смирно" и низким, сильным голосом подал команду:
- Оружие... к но-ге!.. К присяге!
Глухо стукнули сброшенные с плеча винтовки. Солдаты сняли шапки, подняли вверх два пальца правой руки.
- Присягаю земле польской и народу польскому... - выделяя каждое слово, отчетливо произнес генерал и сделал паузу.
Все повторили хором:
- Присягаю земле польской и народу польскому...
Подождали, когда командир произнесет следующие слова присяги, и повторяли дальше:
- ...честно выполнять обязанности солдата в лагере, в походе, в бою, всегда и везде... строго хранить военную тайну, беспрекословно выполнять приказы командиров...
Над шеренгами в ноябрьском небе клубился легкий пар.
- Присягаю на верность своему союзнику, Советскому Союзу, который дал мне в руки оружие для борьбы с общим врагом, присягаю на верность братской Красной Армии...
Высоко в небе, с южной стороны, появился едва заметный, похожий на серебряное коромысло, самолет. До слуха долетело ровное, высокое, похожее на осиное, гудение мотора. На таком удалении нельзя было увидеть, чей это самолет, но все знали, что на крыльях у него красные звезды, что он патрулирует в морозной голубизне над землей, на которой они стояли.
- Клянусь быть преданным Знамени моей бригады и лозунгу отцов наших, на нем начертанном: "За Вашу свободу и нашу!" [патриотический и интернациональный лозунг, выдвинутый польскими демократами в 1831 году в знак союза с передовыми представителями русского народа в совместной борьбе против царизма, польских и русских помещиков и капиталистов]
Церемония принятия присяги окончилась, но командир не подавал команды расходиться, и все стояли, словно прислушиваясь к наступившей тишине и надеясь, что издалека, быть может, от самой Вислы, придет эхо. С Оки дул ветер, срывая снежную пыль с веток сосен.
Никто их не спрашивал, сдержат ли они клятву. Может быть, потому, что ответ предстояло держать не словом, а ратным делом.

День проходил торжественно, празднично. Занятий никаких не было. Перед обедом всем выдали в жестяных кружках по сто граммов водки. Янек хотел попробовать, какой у нее вкус, но Елень придержал его за руку:
- Погоди, парень. Когда будут давать молоко, я тебе свое отдам, а это тебе ни к чему. Я за твое здоровье выпью.
После обеда почти все отправились на футбольный матч, который, как гласила афиша, должен был состояться на спортивной площадке корпуса между командами пехотной дивизии имени Генрика Домбровското и артиллерийской бригады имени Юзефа Бема. А некоторые, пользуясь затишьем, писали в землянках письма.
Янек и Густлик, которым писать было некому, а вместе с ними и Шарик отправились прогуляться к Оке. Шарику тоже нужно было отдохнуть, потому что он все утро сидел в землянке, привязанный на шнурке за ошейник. Ошейник был новый, из белой кожи, украшенный металлическими заклепками из гвоздей. Его сшил тот же сапожник, который суживал Янеку голенища сапог. За эту работу Янек и Густлик отдали ему еще три пачки махорки, которой им совсем не было жалко, потому что оба не курили, однако получали ее наравне со всеми.
Они вышли на пологий заснеженный берег. Шарик ошалело носился по берегу, кувыркался в снегу, а они смотрели на серую воду, еще свободную ото льда, но уже схваченную тонкой коркой у берегов. Об этой реке в одной песенке пелось: "Течет, течет Ока, как Висла, широка, как Висла, глубока".
Наверное, обоим одновременно пришли на память эти слова, потому что Янек произнес вслух:
- Висла шире, намного шире. Разве что только один рукав считать.
- Э, не скажи, - возразил Елень. - От моего дома до Вислы будет не дальше, чем вон до той дороги. Я целое лето ходил в Кузню и всегда перебирался на другой берег но камням, потому что через мост было дальше. Конечно, весной или после дождей она разливается, но и то такая широкая не бывает.
Каждый помнил свою Вислу: один - широкую, другой - узкую, но все же правда была в этой песенке. Может быть, эта правда - сосны, может, песок, скрытый теперь снегом, или высокий берег, размытый течением на той стороне. А может, для прибывших сюда солдат в шапках с орлом сама земля постаралась походить на польскую и напомнить им родину.
- Вот мы и стали танкистами после присяги.
- Солдатами - да, а танкистами... Когда же нам дадут эти танки?
Шарик, резвившийся в снегу, вдруг замер неподвижно, взъерошил шерсть и навострил уши.
- Кого ты там учуял?
Пес тявкнул коротко, но с места не двинулся.
- Да погоди ты, тише. - Елень пригнулся, прислонив к уху ладонь.
Сначала они ощутили докатившееся издалека легкое дрожание земли, которое не исчезало, а все приближалось, усиливалось. И вот уже хорошо слышен гул, сопровождаемый отчетливым звонким лязгом металла. Оба зашагали от реки, поднялись на пригорок. Шарик шел позади настороженный, медленно переставляя лапы.
Грохот становился все сильнее, приближаясь со стороны леса, через который шла дорога к лагерю. Янек и Густлик вдруг заметили, как между деревьями промелькнул овальной формы, подавшийся вперед какой-то непонятный силуэт, и тут же на поле выскочил танк, скрытый с боков фонтанами грязи и снега. За ним - второй, третий, пятый. Они шли с короткими интервалами друг за другом, ревя моторами, похожие на слонов, устремившихся в атаку с вытянутыми вперед хоботами.
- Танки...
- Танки!
Янек и Густлик, высказав вслух эту "оригинальную" мысль, сорвались с места и побежали напрямик, обгоняемые Шариком, в сторону лагеря. Мокрый снег прилипал к сапогам, сдерживая бег, так что они сильно запыхались, прежде чем пересекли поле. Остановились, перевели дух и быстро зашагали, увидев издалека, как от застывшей в неподвижности колонны отделился человек, подошел к генералу и отдал ему рапорт, а затем повернулся и флажками подал сигнал стоящим на дороге машинам.
Танки снова взревели моторами и двинулись теперь уже медленно; как послушные животные, ползли они между деревьями, разворачивались на месте и останавливались в ровной шеренге, один возле другого.
Когда Янек и Густлик подошли поближе, последний танк пристроился к остальным и выключил мотор. Запахло металлом, маслом, гарью и землей, перемешанной со снегом и превратившейся в грязь. Везде у машин стояли люди в темно-синих комбинезонах, надетых поверх ватников и перетянутых кожаными ремнями.
- Вот это да! - восхищенно произнес Янек.
- Сила! - ответил ему Густлик.
Шарик, который в жизни ничего подобного не видел, стоял в нескольких шагах позади них, спрятавшись на всякий случай за сосну. Вздыбив шерсть на спине, он нюхал воздух своим чутким черным носом. Кос и Елень подошли к ближайшей машине, внимательно стали осматривать ее, дотрагиваясь руками до брони.
- Осторожно, а то сломаешь.
Из-за танка вышел стройный смуглолицый мужчина с непокрытой светловолосой кудрявой головой. В руке он держал черный шлем танкиста. Под комбинезоном, расстегнутым сверху, они увидели советскую офицерскую форму.
- Вместе будем служить, товарищ? - спросил Густлик. - Или вы только танки пригнали?
- Пригнали. Если удастся, доведем до самого Берлина. Такой приказ. Я, когда вышел из госпиталя, хотел вернуться в свою часть, а мне приказывают: "Вы, лейтенант Василий Семенов, будете союзников учить".
Лейтенант неожиданно весело и звонко рассмеялся. Потом протянул руку, предлагая знакомиться.
Называя свои имена, они с удивлением заметили, что у лейтенанта один глаз голубого цвета, а другой черный как смола.
- Ну что ж, буду вас учить, пока не научитесь лучше меня с ними обращаться.
Внутри машины что-то стукнуло, заскрипело, и через передний люк танка стал выбираться механик. Сначала они увидели его голову, затем чумазое лицо и наконец плечи. В то же мгновение Шарик весело гавкнул, подбежал к механику и, опершись передними лапами о броню, лизнул танкиста в лицо.
- Что за порядки, черт побери! Только нос высунул, а тут собаки сразу целоваться лезут. У нас в Грузии...
- Григорий! - закричал Янек.
Танкист, наполовину уже вылезший из люка, замер, разглядывая Коса.
- Да, я Григорий Саакашвили. А ты?..
- Собака тебя узнала, помнит, как ты ей сахар давал. А меня не узнаешь?
- Янек! Товарищ лейтенант, я его знаю. Это ж мой друг. Мы еще с ним дрались, здорово дрались, пока не сообразили, что война общая - и его, и моя.
- Гора с горой не сходятся, а человек... - резюмировал лейтенант и, снова весело рассмеявшись, добавил: - Но я ничего не понимаю.
- Я тоже ничего, - согласился с ним Елень.
Янек в нескольких словах объяснил, в чем дело, и Саакашвили подтвердил сказанное Янеком, а потом подробно и красочно рассказал, как его взяли в армию, направили на завод учиться водить и ремонтировать танки, как был выпущен такой замечательный танк, что все сказали: "От Камчатки до Тбилиси никто так здорово не водит танк. Пусть наш Григорий едет на этом танке к полякам и покажет все, что умеет".
- Я с тобой, Григорий, в твоем экипаже буду. Хочешь?
- И я с вами, - добавил Елень.
- А меня, командира танка, что же не спрашиваете? - вмешался лейтенант. - Не знаю, подойдете вы или нет. Надо еще показать, что вы умеете. Саакашвили, как он вам уже сам рассказал, водитель первого класса. Покажи-ка им, Григорий, что ты можешь.
- С гвоздем?
Лейтенант кивнул.
Механик бросился к машине. Минуту спустя он через открытый люк подал Семенову огромный заржавленный гвоздь в полпальца толщиной и с ладонь длиной. Лейтенант взял гвоздь. Провожаемый удивленными взглядами Еленя и Коса, он подошел к ближайшей сосне и воткнул гвоздь острием в кору.
- Отойдем-ка немного в сторону, - предложил он своим новым знакомым, затем повернулся к танку и крикнул: - Готово! Не забудь башню повернуть.
С грохотом закрылся люк. С минуту было тихо, затем взвизгнул стартер и заработал мотор. Башня, послушная невидимой руке, легко повернулась и замерла. Ствол пушки смотрел назад. Рокот мотора немного усилился, гусеницы дрогнули, и танк, набирая скорость, двинулся прямо на дерево.
- Сломает! - крикнул Янек.
Однако не сломал. В полуметре от сосны танк притормозил, с разгону стукнул лобовой броней по гвоздю и всей тридцатитонной массой вогнал его в ствол, как в масло. Затем качнулся и задним ходом осторожно отошел на свое место, равняясь по остальным.
Сосна еще дрожала, сбрасывая с себя пласты снега и бурые иглы, когда они втроем подошли поближе и увидели, что кора совсем не содрана, а ржавая шляпка гвоздя выступает на пять миллиметров от поверхности ствола.
- Ну и как? - спросил лейтенант.
Григорий открыл люк, быстро выскочил и подбежал к ним.
- В тигра нужно так стрелять, чтобы шкуру не попортить. Так и на танке ездить надо, - хвастливо заявил он, весь сияя.
- Тонкая работа! Вот что значит старый вояка, - с уважением подтвердил Елень.
- Григорий старый вояка? Да он и на фронте не был. Еще года не прошло, как форму носит, - засмеялся Семенов.
- А вы, товарищ лейтенант, разве от рождения танкист? - спросил Янек.
- От рождения мы все одинаковые - сыновья у матери с отцом. Я никогда не был кадровым военным. Пока война не началась. Я... - Он замолчал и снова рассмеялся своим заразительным звонким смехом, сощурив разноцветные глаза. - Посмотрите-ка на небо, на облако... Вон на то высокое, такое белое, как в молоке выкупанное, солнцем насквозь просвеченное. Знаете, как оно называется? Цирростратус. А еще вам могу сказать о нем, что через день, самое большее через два, оно принесет нам перемену погоды и снег. Видите теперь, какой из меня танкист? Специалист по облакам... - Он замолчал на минуту, глядя на удивленные лица парней, а потом сказал: - Ну хорошо, мы показали, что умеем. Григорий умеет водить танк, я гадаю по облакам, а вы?
Елень еще раз внимательно осмотрел гвоздь, а затем молча ухватился за него пальцами. Рука его начала ритмично дергаться влево-вправо, влево-вправо. Под кожей вздулись голубоватые вены. Казалось, что дергается только рука, но через минуту гвоздь начал вылезать из дерева и наконец выскочил. Елень взял его в обе руки и без всякого усилия свернул в колечко.
- У нас в Грузии был один такой, коня поднимал. У тебя нет в Грузии родственников? - спросил Саакашвили.
Лейтенант, держа гвоздь на ладони, легонько подбросил его.
- Кто знает, может, ты и сгодился бы в наш экипаж, но вот твой товарищ... Больно уж ты молод, - повернулся он к Янеку. - Лучше бы тебе где-нибудь при штабе быть... В танке жизнь трудная. Это не то что в поле на тракторе кататься. - Он улыбнулся и добавил: - Тебе, пожалуй, легче три десятки выбить из винтовки, чем стать членом нашего экипажа.
- Хорошо. А если попаду? Завтра у нас как раз стрельбы. Пойдете с нами?
- Пойду.
- А возьмете?
- Посмотрим.
- Товарищ лейтенант, - вмешался Саакашвили, подмигнув Косу, - раз слово сказано, с губ слетело, то теперь уж нечего гнаться за ним, как кошка за воробьем...

Бригада стреляла с самого утра, и эхо сухих винтовочных выстрелов разносилось по лесу. Но только к полудню подошла очередь выходить на огневой рубеж роте, в которую был зачислен Янек. Первыми начали правофланговые, самые высокие. Елень выбил двадцать четыре очка из тридцати возможных, и его фамилия была второй в списке лучших стрелков, сразу же после хорунжего Зенека, который выбил десятку, девятку и восьмерку.
Поручник [соответствует званию "старший лейтенант" в Советской Армии] Семенов и плютоновый [соответствует званию "сержант" в Советской Армии] Саакашвили (оба были уже в новой, польской форме, потому и звания их теперь стали тоже польскими) терпеливо ждали с самого утра, хотя в лесу было сыро и холодно. Небо, как и предсказывал вчера Василий, было затянуто снеговыми свинцовыми облаками. Когда настала очередь Янека, они подошли поближе и стали смотреть, как парнишка устраивается на огневом рубеже, Григорий успел рассказать о Янеке все, что знал, и Семенов пожалел о своей вчерашней шутке. Как он не мог догадаться сразу, что его обводят вокруг пальца! Но теперь уже было поздно.
Янек зарядил винтовку. Шарик, прибежавший сюда с самого утра, возбужденный непрерывным грохотом выстрелов, нетерпеливо ожидал момента, когда его хозяин пустит в дело свое оружие, чтобы потом можно было принести ему добычу, которой он пока не чуял, но в существовании которой был уверен: где стреляют, там должна быть какая-нибудь дичь.
Янек прижался щекой к холодному прикладу, через прорезь прицела поймал на мушку черный кружок в центре мишени.
"Спокойно, спокойно, - приказал он мысленно себе. - Предположим, что это глаза тигра".
Вдох, выдох, спусковой крючок плавно нажимается, глаза широко открыты. Выстрел прозвучал, как и следовало, неожиданно, и Янек обрадовался, что оружие в его руках ведет себя спокойно, что отдача у него меньше, чем у штуцера Ефима Семеновича.
Янек выкинул пустую гильзу, снова закрыл затвор. Один за другим сделал еще два выстрела. Ждал, не вставая, пока не закончат соседи, а потом, после осмотра оружия, вместе со всеми направился к мишеням.
Шарик побежал впереди. За ним шагал Семенов, чуть сзади - Елень, а дальше - Саакашвили. Каждый старался издалека разглядеть черные пробоины на белом фоне. Янек отстал на несколько шагов от всех. Когда подошел, те уже стояли, склонившись над мишенью.
- Молодец! - похвалил поручник, выпрямляясь. - Две десятки. Если бы третью пулю в молоко не послал...
- Должно быть три, - возразил Янек.
"Ого", - мысленно произнес офицер и почувствовал себя задетым за живое: паренек, с виду такой симпатичный, оказывается, самоуверенный малый.
- Две десятки тоже неплохо, - успокаивал Янека Григорий.
Янек осмотрел мишень. В середине черного кружка было два отверстия: одно - прямо в центре, другое - чуть правее и ниже. Он молча зашел за мишень, где находилась обрывистая насыпь пулеуловителя, опустился на колени и стал просеивать землю между пальцами, тряся ладонью так же, как старатели в поисках золота трясут решетом.
Песок высыпался на землю, а между пальцами оставались сплющенные свинцовые пули. Янек отбрасывал их в сторону, отыскивая те, которые были нужны.
Шарик пытался помочь Янеку в его поисках: уносил палки, обнюхивал вокруг землю. Ему даже удалось стащить рулон бумажных мишеней; он очень этим гордился и долго не хотел их отдавать дежурившим на стрельбище солдатам.
Наконец Кос встал и подал на вытянутой руке три металлических, неравномерно разбитых кусочка - то, что когда-то было пулями. Поручник взял их на ладонь, поочередно ощупал пальцами и произнес:
- Да, ты прав, все теплые. Значит, две прошли одна за другой. Не знал я, что ты такой снайпер.
- Возьмете?
- Возьму.
- С собакой?
- С собакой. Только тебе еще нужно будет научиться петь.
- Как это петь?
- Твое место в танке будет внизу справа, рядом с механиком. Нам нужен стрелок-радист. Ты должен научиться петь по радио: та-ти-та, та-та-та, ти-ти-ти... - Семенов негромко пропел фамилию Янека сигналами азбуки Морзе.



7. Обманутые надежды

Письмо шло долго. Оно было треугольное, сложенное из тетрадного листка наподобие того, как мальчишки складывают бумажного голубя. Голубь, выпущенный из руки, не долетит дальше, чем до противоположной стороны улицы, а с письмом было по-другому: получив марку и штемпель на почте, оно совершило путешествие в несколько тысяч километров, дойдя до самой Москвы.
Здесь, однако, случилась задержка. Письмо отложили, потому что помимо имени и фамилии на нем было только два слова, написанных крупными печатными буквами: "Польская армия". Потом на московском почтамте кто-то порылся в толстых секретных тетрадях и дописал на треугольнике в самом низу пятизначное число - номер полевой почты штаба.
Письмо продолжило путешествие до Селецких военных лагерей на Оке, но пришло в тот момент, когда солдаты уже оставили землянки и совершали марш к станции с винтовками, орудиями, танками и автомашинами. Письмо все же взяли, и вскоре оно очутилось в почтовом вагоне, в котором было много других почтовых отправлений, и допутешествовало до занесенной снегом деревушки под Смоленском. Здесь молодой солдат, прочитав на конверте фамилию, обратился к коллеге:
- Кто знает, где такой служит? Гражданин сержант [соответствует званию "старший сержант" в Советской Армии], может, отослать обратно?
Сержант, уже немолодой седоволосый мужчина, впервые надевший солдатскую форму со скрещенными рожками на воротнике, через руки которого прошло не одно письмо, ничуть не был обескуражен.
- Отослать? Письма так сразу не отсылают, а тем более так далеко, к самому Тихому океану. Написать "адресат не найден" легко, а принять на свою совесть мысли и заботы, доверенные почте, трудно. Нужно искать.
Вечером при свете бензиновой коптилки старый письмоносец написал несколько листков с запросом в 1-ю пехотную дивизию, во 2-ю пехотную дивизию, в 1-ю артиллерийскую бригаду, в 1-й отдельный минометный полк, в 4-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в 5-й тяжелый артиллерийский полк и во многие другие части. Само собой, он писал не названия частей, ведь этого во время войны делать нельзя, а одни только номера полевой почты. И в каждом листке он спрашивал об одном: "Служит ли у вас?.."
Треугольник лег на полку дожидаться своего часа. Когда же пришел самый важный, подтверждающий ответ, вся почта была уже упакована, мешки погружены на машины: 1-я польская армия отправлялась на Украину, где фронт ближе всего подходил к польским границам.
Поэтому-то письмо дошло до места назначения только весной, когда уже деревья и поля оделись в зеленый наряд. Треугольный конверт с многочисленными штемпелями выглядел как мундир ветерана, украшенный орденами за десятки сражений. Письмоносец танковой бригады с удавлением повертел письмо в руках и собрался было отнести его обратно, но тут подвернулся удобный случай.
- Гражданин плютоновый, погодите минуточку, тут вам письмо.
- Мне? Маленькое письмо - большая радость, - удовлетворенно заключил Саакашвили, перекладывая в левую руку топливный насос, который он получил на складе роты технического обеспечения.
- Да не вам письмо - капралу [соответствует званию "младший сержант" в Советской Армии] Косу. Но это ведь ваш экипаж, так что все равно. Вас ведь так и называют - четыре танкиста и собака.
- Благодарю от имени героического экипажа. - Григорий наклонился, взял письмо, положил его в нагрудный карман, чтобы не измялось, и пошел к своему танку.
В это время поручник Семенов и капрал Елень лежали под деревом, растянувшись на траве, и вели разговор.
- Дзенкуе, пани, бардзо дзенкуе.
- Дзенкую, пани, бардзо дзенкую, - старательно повторял Василий.
- Не "дзенкую", а "дзенкуе".
Рядом с ними лежал Шарик, держал в вытянутых лапах шишку и грыз ее. Кто не знал его, подумал бы, что это взрослая собака: такой он был сильный и большой. Но экипаж-то знал, что он еще щенок и любит поиграть.
Увидев приближающегося механика, Елень сел и закричал:
- Я думал, ты совсем пропал. Принес?
- Принес, только не новый. Новых насосов нет. Но этот не самый плохой. Поставлю, и машина будет на ходу. - Он посмотрел за танк, стоявший рядом с глубоким окопом, и, не увидев Коса, закричал на весь лес: - Янек!
- Тихо, не кричи. Собака здесь, а хозяина нет. Занят. - И поручник показал рукой назад.
У опушки леса виднелось распаханное поле, а дальше - перелесок на взгорке, над которым торчала антенна штабной радиостанции бригады. У перелеска на фоне голубого неба выделялись два силуэта - парня и девушки.
- Раз так, тогда все ясно, - кивнул Саакашвили. - Я предпочитаю смотреть за танком. Позаботишься о нем - он никогда не подведет тебя. Как это у вас по-польски говорится: "Машина - то не дивчина".
- Верно, так говорится, - важно, с профессорским видом, подтвердил Елень и предложил: - Тебе помочь надо, Гжесь, так я помогу. Пусть себе хлопец спокойно поговорит, а мы без него как-нибудь управимся.

Янек не слышал, как его окликнули. Может, потому, что было далеко, может, причиной было охватившее его волнение, а может, очень уж он задумался, так как искал слова и не находил их. Лидка стояла в двух шагах, вопросительно глядя на него. Она сейчас совсем не была похожа на ту, прежнюю, в ватнике. На ней была хорошо сидевшая юбка, ладные хромовые офицерские сапожки, из-под юбки выглядывали колени в шелковых чулках.
- Ты мне хотел что-то сказать. Я слушаю.
- Долго тебя не было, мы уже тоже курсы обучения прошли. У нас в экипаже Василий и Гжесь, ты их не знаешь, они прибыли, когда тебя уже не было. Василий - это наш поручник. Страшно интересный: один глаз у него голубой, а другой черный. Он метеоролог, по облакам гадает, погоду предсказывает... А Гжесь, он вовсе не Гжесь, его по-настоящему звать Григорий Саакашвили, но нам так больше нравится. Третий - Густлик Елень, тот, что с нами ехал, а я четвертый. Мы хотим, чтобы наш экипаж... Потому что наш танк в подчинении у командира бригады, у генерала.
Он говорил все быстрей, подобно тому, как сбегающего с крутой горы человека несет не собственная воля, а скорость. Он не знал, как остановиться, говорил не то, что хотел, и чувствовал, что девушка слушает безучастно.
- Очень долго тебя не было... - проговорил он вдруг и замолчал.
- Курсы трудные, потом практика была, - говорила Лидка небрежно. - Это совсем не то, что в танке. Радиостанция штаба работает для всей бригады, и командованию армии докладывать нужно. Ты и половины того не знаешь, чему нас учили. - При этих словах она скосила глаза и посмотрела на свой погон с тремя нашивками плютонового.
- Ты совсем не писала.
- Я даже маме в Сибирь только два письма послала. Некогда было. Всю неделю занятия, а каждую субботу и воскресенье танцы. Знаешь, я таким успехом пользовалась... - Лидка поправила волосы. - Ты чего так тяжело вздыхаешь?
В этих последних словах можно было почувствовать и холод и тепло. Как зеленый цвет включает в себя желтый и голубой, так и в этих словах можно было уловить два различных оттенка. Янек принял за настоящий тот тон, какой ему хотелось.
"Мне ведь уже шестнадцать, полных шестнадцать... - подумал он. - А она и не знает, думает, что восемнадцать".
Янек взял девушку за руку, но Лидка отвела ладонь.
- Без фамильярностей.
- Я так... Помнишь, как я тебе руки грел?.. Там, около кухни? Ты тогда другая была.
- Погоди, - сказала она и побежала к радиофургону. Вернулась с рукавицами. - Возвращаю тебе твой подарок. Тогда они грели, а теперь весна и вообще... другое время. Можешь забрать их.
- Нет, зачем же? Я же... Лидка, погоди!
Она отвернулась и пошла к перелеску. Янек сделал несколько шагов вслед за ней, но вдруг со стороны лагеря взревела сирена: короткий сигнал - длинный, короткий - длинный.
Тревога!
Янек повернулся на месте и со всех ног побежал вниз с пригорка к своему танку. Когда Кос появился между деревьями, Елень уже прыгнул в башню. Мотор завелся от стартера, из выхлопных труб вылетели первые клубы черного дыма. Через открытый люк механика Янек просунул голову вперед и по коленям Григория прополз на свое место.
Шарик, уже освоившийся с танком и привыкший к всевозможным сигналам, лежал в углу на старом ватнике, у правой ноги своего хозяина. Янек уселся, натянул на голову шлемофон и, почувствовав, как машина трогается с места, прислонился к броне. Быстро пристегнул головные телефоны, подключил их к рации. В эфире послышался обычный треск, шум, свист. Плавными движениями ручки Янек настроился на волну бригадной радиостанции.
- Ти-ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-ти-та, ти-ти-ти-ти-та, - попискивали сигналы азбуки Морзе.
Янек не различал отдельных звуков, а схватывал всю мелодию и сразу же переводил ее на обычный язык. Он застегнул на шее ларингофон. Два черных малюсеньких микрофончика прижались к гортани - они "не слышали" рокота мотора, лязганья гусениц, но зато старательно улавливали каждый звук, выходящий из самого горла. Янек переключился на танковое переговорное устройство и доложил командиру танка:
- Четыреста сорок четыре.
- Понял, три четверки, - ответили наушники голосом Семенова. - Водитель, выезжай на дорогу у леса; остановишься на одной линии с мостиком.
Люки были закрыты, танк шел по разъезженной колее, вздрагивая и покачиваясь на выбоинах; втиснутые в стальную броню, люди тоже покачивались и вздрагивали, составляя с танком одно целое. Не сразу привыкли они к этому единственному способу уберечь себя от столкновения со всей массой находящихся внутри машины твердых предметов. Их учил этому Семенов. Труднее всего приходилось Шарику, которому нельзя было объяснить все это словами. Он учился на опыте - получая шишки. Сначала Шарик даже ворчал на танк, обижался, пытался кусать броню, зато теперь и он, как заправский танкист, сидел в переднем углу машины, прислонясь к броне.
Наблюдение за местностью велось из башни - сверху лучше видно. Обычно Кос пользовался своим прицелом, чтобы знать, где они находятся, но сегодня он не смотрел в прицел. На душе у него было тяжело, горло сжимали спазмы. Он и в самом деле не мог бы сказать, где они, думая лишь об одном: неужели можно ударить словом?
Танк шел по нескончаемой, с бесчисленными поворотами дороге, проделанной гусеницами других танков, останавливался, снова срывался с места, поворачивался, но Янек не обращал на это внимания. Дел у него не было, потому что наушники молчали.
После объявления тревоги, так же как и в боевых условиях, сейчас царила радиотишина. "Противник" не должен был их слышать, не должен был знать, что боевые машины, несущие на себе семидесятишестимиллиметровые пушки и к каждой из них по сто снарядов, приближаются к его переднему краю обороны. Команды на марше передавались от танка к танку сигнальными флажками, и постороннему наблюдателю показалось бы, что железные существа переговариваются между собой жестами.
Танки остановились в лесу под низко висящими ветвями ольховника, между стволами берез, и мотор умолк. Это вывело Янека из состояния задумчивости. Командир с механиком отправились на разведку местности, где предстояло наступать. Густлик присел на снарядных ящиках, загородивших все днище, посмотрел вниз, что там делается впереди у Янека, но ничего не сказал и, взяв автомат, встал у танка на пост, хотя сегодня была не его очередь.
Выходя из танка, он закрыл верхний люк, только через открытый передний люк можно было видеть ветки деревьев. Молодые листья еще не утратили нежного оттенка; солнце, рассыпавшись между ними на сотни маленьких кружочков, передвигалось по сиденью механика в такт порывам ветра.
Вернулся Саакашвили. Спустя минуту подошел поручник, приказал поставить танковые часы по своим и коротко объяснил задачу:
- Наступаем с пехотой. Осторожно, потому что солдаты не нашего батальона, не привыкли еще к танкам. Проход через окопы обозначен белой тесьмой. Сигнал будет передан по радио. Главное, чтобы двинуться одновременно, легко.
Оставалось ждать еще десять минут. Василий достал из кармана перочинный нож, отрезал сломанную танком тонкую березовую веточку и, обернувшись к Еленю, стал обрывать листки, старательно выговаривая по-польски:
- Коха... люби... шануе... - Он задумался, потом рассмеялся и спросил: - А дальше как?
- Не хце мне... Только как бы ни хотела, все равно на березе не гадают, нужно на акации.
Все заняли свои места в танке. Саакашвили завел мотор, поставил на малые обороты. Янек надел наушники; он почти не воспринимал гула мотора, а слышал только, как в них что-то посвистывает, словно шум далекого ветра. Он знал, что теперь ему нужно быть очень внимательным и не пропустить приказ. Ему хотелось услышать только один голос, о котором он тосковал. И вдруг его желание стало действительностью: совсем рядом, у самого уха, певуче, как это делают все радисты на свете, отозвалась Лидка:
- "Клен", "Дуб", "Граб", вперед!
"Граб" - это касалось их.
- "Клен", "Дуб", "Граб", вперед!
Он слушал как зачарованный, и ему казалось, что последнее слово, зашифрованное название танкового взвода управления, девушка выговаривала более мягко, тепло и сердечно.
- "Клен", "Дуб", "Граб"... - только теперь он словно очнулся и быстро переключился на танковое переговорное устройство. Все четверо услышали последнее слово: - Вперед!
Григорий выжал сцепление, включил первую скорость, плавно начал снимать ногу с педали сцепления. Янек почувствовал, как натянулись гусеницы, как дрогнула вместе с ними масса стали. Через прицел он увидел сначала зелень листвы, просвеченную солнцем, потом мигание света, и наконец весь кружок прицела залило сиянием - танк выехал на поле.
Их обошли остальные машины, впереди клубилась пыль. Шли ходко, чтобы догнать передние машины. Механик переключал скорости, прибавлял газ. Когда они входили в пылевую завесу из мелкого, поднятого в воздух и взвихренного песка, скорость возросла до сорока километров. Сбоку, с левой стороны, показались фигурки трех солдат, тащивших станковый пулемет. Саакашвили резко потянул рычаг на себя, чтобы не наехать на них, свернул чуть в сторону и в окончательно сгустившейся пыли вынужден был убавить ход.
- Невозможная пыль, скорость маленькая, - услышали все его короткую информацию.
- Внимание, белая тесьма правее, - предупредил голос Семенова.
- Она справа, вижу, - подтвердил Григорий.
Танк вздрогнул, переезжая через окоп, выехал на луг, и только сейчас они увидели остальные машины метрах в двухстах впереди. В интервалах между ними короткими перебежками продвигались пехотинцы. Атака развивалась немного левее.
Григорий хотел изменить направление, но луг оказался пересечен рвом, и он продолжал вести танк прямо, высматривая удобное место для объезда. В это время ров, как назло, поворачивал вправо, вынуждая еще больше отклониться от направления атаки в сторону низкого темно-зеленого луга, заросшего татарником. Сочная, буйная зелень наводила на мысль о болоте.
- Внимание, перед нами вода, - спокойно произнес командир. - Перейдешь через ров левее?
- Надо остановиться и посмотреть.
- Времени нет.
- Разреши тогда перемахнуть через него с ходу, - попросил Григорий.
- Разрешаю.
Машина стала разворачиваться влево. Правая гусеница подминала траву, вдавливала ее в землю. Взревел мотор, преодолевая боковое сопротивление, и танк пошел прямо на ров. Скорость была небольшая. Но раньше чем гусеницы коснулись противоположной стенки рва, машина осела и, ударив передом, подмяла под себя груду земли. Попробовали еще раз выскочить с разгона, но гусеницы только исколошматили всю траву. Танк сел на брюхо и замер. С минуту еще бессильно вращались ведущие колеса, скребли по гладким колеям траки.
Семенов подал команду:
- Мотор - стоп! Механик - на месте, остальные - из машины!
Нижний люк был заблокирован, и они один за другим выбрались через верхний, скользнув по броне на траву, в грязь. Хотя бой был не настоящим и никто не стрелял, Василий с самого начала учил своих подчиненных выходить из машины только таким способом.
Укрываясь за танком, они сняли буксирный трос. Елень ухватился за толстое дубовое бревно, которое они возили с собой, закрепляя на крыле, и потащил его к переду танка.
Действовали молча: каждый знал, что ему делать. Не впервые приходилось им вытаскивать машины из болота. Бревно нужно было сейчас прикрепить тросом поперек к обеим гусеницам так, чтобы оно не сорвалось под тяжестью тридцати тонн. Все это приходилось проделывать, лежа на траве. Когда со всеми приготовлениями было покончено, поручник поднялся и, встав напротив люка механика, показал обеими руками, что можно ехать.
Зарокотал мотор. Отбежав в сторону, они смотрели, как медленно начинают ползти гусеницы, вдавливают бревно в грязь, тянут его под себя вниз. Прошла минута, и уже казалось, что и это не поможет, как вдруг дрогнула антенна на башне, сама башня, мотор заревел басом и стальной зверь двинулся сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее вверх и вперед.
Елень забежал вперед, подождал, когда Семенов подал ему знак, что бревно появилось сзади, сложил перед собой руки крест-накрест, и танк остановился.
Засучив рукава, они высвободили трос, сняли бревно, закрепили снова и то и другое на танке, вымазавшись в липкой торфянистой грязи.
- В машину!
Вытерев паклей грязь с рук, забрались в танк, завяли свои места. Едва Янек успел подключить свой шлемофон к рации, как услышал в наушниках их собственное шифрованное название:
- "Граб-один", "Граб-один", вы слышите?
В этом голосе он без труда узнал баритон генерала.
Их танк, стоящий на открытом лугу, можно было заметить издалека, и невидимый командир бригады достал до них "длинной рукой" радиоволн.
- Я - "Граб-один", вас слышу.
- Вы проиграли этот бой, - ответили наушники. - Ждите на месте. Наши уже закончили учения, сейчас вернутся. Можно выйти из машины.
Кос переключился на переговорное устройство я в тот момент, когда механик уже хотел трогать, передал поручнику приказ генерала.
- Выключай мотор! - скомандовал Семенов и открыл верхние люки.
Они могли выйти из машины, растянуться в траве на солнце, но почему-то никто не торопился сделать это. Василий и Густлик присели на ящиках со снарядами по обе стороны основания орудия. Григорий повернулся на своем сиденье лицом к спинке. А Янек, только сейчас почувствовав, что все это время ему мешали возвращенные Лидкой енотовые рукавицы, вытащил их, теперь уже совсем ненужные, из-за пояса и швырнул в угол, где было место Шарика. Он сдвинул один наушник, чтобы слышать, о чем говорят остальные, но поворачиваться не стал.
- Черт побери! Проиграли. Сам генерал сказал: "Граб-один", вы проиграли". И все из-за этого проклятущего рва, - злился Густлик.
- Вроде прокисшим вином опился. Тьфу! А если б в бою? Значит, на одну пушку меньше, на два пулемета, на целый танк... Нехорошо, когда конь под джигитом перед битвой падает; нехорошо, когда танк в болоте сидит. - Григорий теребил свои черные волосы. - Нехороший ров, стенки мягкие, как из теста. Сзади едешь, пыль глаза застилает. Если б не эта пыль, мы бы левее рва вышли и все хорошо было бы. А-а, все равно: много говорить, мало говорить, а виноват плютоновый Саакашвили.
- Погоди. Признание - это еще не доказательство вины, - возразил Семенов и спросил, неизвестно к кому обращаясь, то ли к себе, то ли к кому-то из членов экипажа: - А откуда эта пыль взялась?
- Да те, черти, выскочили раньше времени, как на пожар понеслись.
- Они раньше или мы позже? - продолжал поручник.
- Они-то вовремя, а мы позже, потому и пыль, - сказал механик, помолчал немного и спросил: - Радио барахлило, что ли? Может, прием плохой был?
- Нет, я слышал, хорошо слышал с самого начала...
Поручник, словно не обращая внимания на то, что говорит радист, достал из внутреннего кармана большие плоские часы на цепочке, повернул их циферблатом вниз и ногтем открыл крышку. На ней ровными буквами было выгравировано: "Тацинская" и дата "24.12.1942".
- Видите?
- Надпись, - сказал Янек и наклонился, чтобы прочесть.
- Надпись не важна. Не об этом речь. - Семенов закрыл крышку пальцем.
- А что смотреть? Часы как часы, - пожал Елень плечами.
- Кировские часы, - подтвердил Саакашвили. - Хорошие часы.
Поручник вынул из-под клапана кармана иголку и, осторожно приблизив ее к механизму, остановил маятник. Маленькое колесико из серебристого металла замерло, а вместе с ним и все остальные, большие и поменьше, соединенные друг с другом зубчиками. Тиканье прекратилась, и все ощутили тишину. Смотрели еще с минуту на часы, ничего не понимая. Елень открыл рот, закрыл опять, потом наконец произнес:
- Стоят.
- Вот именно, - подтвердил Семенов. - Стоило только на секунду удержать одно маленькое колесико, как часы остановились.
Саакашвили перестал теребить волосы, посмотрел на свои руки и вернулся к механизмам, будто его там вдруг что-то заинтересовало.
Елень понял немного позже, в чем дело, и, вспомнив, что Кос не договорил, повернулся к нему.
- Ты говорил, что с самого начала хорошо слышал. Ну и что, говори дальше, - разозлился он вдруг. - Успокой пса, чего он там бесится в своей берлоге и зубами рвет?
Елень отстранил Янека левой рукой, прижал Шарика и вырвал у него из пасти рукавицы, которые он грыз. Вернулся на свое место, освещаемое сверху, через открытый люк, солнцем.
- Ты ведь такие же Лидке на зиму дал, а это у тебя другие?
- Нет, те самые.
- Как это те самые?
- Ладно, нечего здесь сидеть! - распорядился Семенов. - Экипаж, выходи из машины!
Механик лязгнул замком переднего люка и выпрыгнул наружу, кувырнувшись в траве. За ним последовали Кос и Шарик, довольный тем, что учения закончились.
Командир и Елень выбрались через верхний люк. Густлик все не мог успокоиться, он обошел вокруг танка и опять начал:
- Как же это получилось?..
Саакашвили ткнул его в бок, давая понять, чтобы он замолчал наконец. Потом вдруг что-то вспомнил, полез в карман гимнастерки и крикнул:
- Ай-я-яй! Слушай, Янек, сейчас ты будешь плясать. У меня кое-что есть для тебя. Знаешь что? Письмо!
- От Лидки? - просиял Кос и тут же подумал, как несправедлив он был, выговаривая девушке за то, что она не писала. Может, оттого она и обиделась.
- Можешь не плясать, - нахмурился вдруг грузин. - На!
Янек увидел потрепанный треугольник, весь в штемпелях и номерах полевых почт. Передаваемый много раз из рук в руки, он измялся, запачкался. Узнав руку, подписавшую адрес, Янек подумал, что штемпеля похожи на следы грязи на сапогах охотника, возвращающегося из тайги, по которым можно определить, где он охотился. Янек отошел за танк, уселся у гусеницы и развернул листок.
"Ян Станиславович! - прочитал он. - Поздравляю тебя с Новым, 1944 годом. Надумал я справиться о твоем здоровье и делах твоих. У нас снега глубокие, зверя много. От сына моего Ивана письмо пришло из госпиталя. Лежит он, в ногу раненный. Вылечится, на фронт вернется. Хотя ты и не родной мне, а я так думаю, вроде я вас двоих проводил на войну, а на войне пули злые летают врага нашего, фашиста германского, Гитлера проклятущего, чтоб его черти забрали. Напиши мне про себя и про Шарика, щенка Муры. Напиши, с тобой он или нет, а может, тебе его где оставить пришлось? Береги себя, чтобы домой здоровый и невредимый вернулся. Остаюсь твой Ефим Семеныч".
Кос сложил письмо, спрятал в карман, встал и пошел к остальным. Хотелось ему поделиться с другими, рассказать, как его обманули и как он сам обманул другого человека, забыл о нем, хотя обязан был помнить.
Но, пока шел, передумал. Бывает так, что у человека все в жизни запутается и нужно тогда ему самому все распутать и во всем разобраться. Тут и самые верные друзья не помогут. Однако, решив так, Янек через минуту снова не был уверен, прав ли он.
Густлик и Григорий лежали на траве рядом. Саакашвили допытывался, у Еленя:
- Ну не будь ты таким вредным, придумай мне какое-нибудь место, чтобы я знал, откуда я родом. Придем в Польшу, люди спросят: "Из каких мест, солдат?" А что я им отвечу? Объяснять, откуда и как, это очень уж долго, времени не хватит. Ты мне подбери какое-нибудь место хорошее в ваших краях и расскажи, какие там горы или реки, какой лес, какие дома стоят. А когда меня спросят, я уж буду знать, что ответить.
Шарик, резвившийся на лугу, подбежал к Янеку и стал ласкаться у его ног.
Василий стоял, опершись рукой о лобовую броню танка, шаря рукой в кармане брюк. Наконец вытащил оттуда испачканный кусок сахару и протянул его на ладони Косу:
- На тебе вот, чтоб во рту не так горько было. Ишь нахмурился, как грозовая туча.
Янек взял сахар, неуверенно улыбнулся и спросил:
- Часы уже ходят? Подтолкнул колесико?
Поручник прищурил правый глаз, и его взгляд стал совсем голубым.
- Да. Кажется, да. Теперь будут ходить как нужно.
Со стороны полигона из-за горизонта стали выползать танки. Рядом с ними колонной шла пехота, возвращавшаяся с учений в лагерь.



8. Переход

Так уж сложилось, что первая не учебная, а настоящая боевая тревога, по которой танковая бригада отправилась на фронт, была объявлена 15 июля, как раз в годовщину Грюнвальдской битвы. Это, конечно, было случайное совпадение, но иногда и случай значит многое.
Марш продолжался весь день. Танки, замаскированные ветвями под гигантские кусты, шли длинной колонной, и со стороны могло показаться, что это лес с корнями оторвался от земли и двинулся на запад. Но всего этого не видели польские танкисты, укрытые броней, окутанные пылью, словно рыцарским плащом. С воздуха, летя над облаками, похожими на цветную капусту, этот марш прикрывали юркие истребители.
Танкисты шли на фронт не одни.
Некогда, ровно 534 года назад, к Грюнвальду шло рыцарство польское и литовское, а с ним - смоленские полки.
Сейчас в широкой волне советского моря в том же направлении навстречу гитлеровским дивизиям шли представители всех национальностей, населяющих огромную страну, раскинувшуюся от Балтики до Тихого океана. Об этом можно было скорее догадаться, чем отличить их друг от друга. Темноволосые, круглолицые украинцы из выжженных фашистами полей пшеницы и из залитых водой шахт Донбасса. Белорусы, светловолосые, высокие, из выжженных полей ржи, из темно-зеленых лесов, из городов, превращенных в руины. Шли посланцы воинственного Кавказа - Грузии, Армении, Азербайджана. Шли узкоглазые татары, смуглолицые узбеки и казахи. И конечно, русские, самые многочисленные, первые среди равных.
В этом море, словно река или поток, отличающийся лишь цветом воды, а не направлением, плыли польские батареи, артиллерийские дивизионы и бригады, которые первыми должны были подать голос.
Корпуса и армии все ближе и ближе подходили к фронту. Все сильнее сжималась пружина, набирая силы, чтобы прорвать проволочные заграждения противника, многочисленные линии окопов, бетонных дотов.
Не отыскать, не заметить в этой массе отдельный танк, в котором едут четыре танкиста и собака. А вызывать "Граб-один" нельзя: в эфире царит строжайшая радиотишина. Только пушки у линии фронта грохочут, выпуская снаряды, чтобы заглушить идущий издалека рев моторов, шум надвигающегося прилива.
Пройдет еще три дня нарастающей, становящейся с каждым часом все более грозной тишины, и наконец, словно зародившаяся далеко в море гигантская волна, которая неумолимо обрушится на берег и взметнется пенными гребнями, грянет атакующий девятый вал. Едва забрезжит рассвет, как по сигналу на призывный залп гвардейских минометов "катюш" отзовутся тысячи орудийных стволов 1-го Белорусского фронта, который вскоре станет уже польским фронтом, и двинет все на запад. Нет, не все. Только те дивизии, которые, как острые копья, нанесут удар первыми.
Когда все дороги, все тропинки и поля, изрезанные этими тропинками, были запружены людьми, пушками и танками, радио принесло в бригаду воззвание - Манифест Польского Комитета Национального Освобождения. Первые его слова были для всех как дыхание близкой родины. А пока танкисты находятся здесь под надежной защитой фронта, на безлюдной, выжженной земле, где не увидишь ни деревушки, ни даже хаты, только иногда - пепелище да одиноко торчащую печную трубу. И на каждом шагу - воронки от снарядов, как оспины, оставленные эпидемией войны; всюду - искореженный, обгоревший металл: мертвые орудия, уткнувшиеся стволами в землю. Отсюда вслед за теми, кто первыми форсировали Западный Буг, должны были двинуться и эти танкисты, готовые нанести удар, когда у тех, что впереди, притупится оружие и ряды их поредеют в боях.
И вот теперь они выступают. По разъезженной дороге ползет та же самая танковая колонна, только ветки на танках заменены более свежими. Люди стоят в открытых люках, лица их темны от пыли, но все же среди них можно узнать Семенова, Еленя и Коса, до пояса высунувшихся из башни. Саакашвили сидит внизу, ведет машину, следя за дорогой через открытый передний люк. Как раз сейчас они проезжают мимо группы сожженных "тигров", которые, видно, пробовали контратаковать и попали под снаряды орудий.
- Вон сколько наклепали этих гадов! - восхищается, стараясь перекричать рев моторов, Янек.
Семенов кивает головой, а через минуту взглядом показывает в другую сторону. В стороне от дороги у разрушенной печной трубы стоит Т-34, на ходу остановленный вражеским снарядом. Башня с опущенным стволом, как склоненная на плечо голова мертвого человека, броня покрыта серой копотью и совсем темная звезда. "Такой, как наш, - думает Янек, внезапно почувствовав разлившийся в груди холод испуга. - Что же за люди воевали в нем и погибли?"
Следуя примеру Семенова, он поднимает руку, отдает честь. Слева, параллельно танкам, идет колонна пехоты. То тут, то там видны зеленые брезентовые крыши грузовиков, тянущих орудия. Печет июльское солнце. Белые кучевые облака висят в небе рядами, вытягиваясь в полосы поперек направления марша.
Внезапно, где-то впереди, оживает треск выстрелов. Перестук автоматического оружия быстро приближается, бежит словно огонь по фитилю. Отчетливо, звонко лают противотанковые ружья. Гудят сигналы танков.
- В машину! Люки закрыть!
Танкисты стремительно соскальзывают вниз, захлопывают замки. Янек, вскочив в башню, хватается за ручки перископа, отводит его, чтобы сквозь окуляры увидеть небо.
Сначала весь прямоугольник заливает голубизна, потом появляется белый кусок облака, его сменяет более темный фон, и наконец вот они: один и другой следом за ним, немного сбоку. Летят низко, прямо над дорогой, стремительно вырастают на глазах - овалы фюзеляжей, круги пропеллеров, крылья, изогнутые, как распластанная перевернутая буква "М", а внизу колеса шасси, похожие на ноги, обутые в лапти. Даже здесь, внутри машины, слышен рев самолетов, а потом с боков и сзади раздаются взрывы бомб. Самолеты удаляются, их рев утихает, и сердце наполняет радость, что опасность миновала.
Гудение мотора, лязганье гусениц - эти звуки кажутся теперь почти такими же ласковыми, как журчание воды в ручье. И именно в это мгновение танк вдруг приподнимается, содрогается, свет в перископе краснеет, раздается страшный грохот. Янека швыряет вниз на механика, и не понятно, как Шарик оказывается у них на коленях. Мотор глохнет, танк замирает.
- Целы?.. Целы, спрашиваю? - слышится из наушников беспокойный голос поручника.
Да, все целы, только оглушены, а собака не скрывает страха. Янек, глядя на нее, перестает удивляться и начинает ощущать испуг.
- Выйти из машины на левый борт, - звучит приказ, не давая времени на раздумывание.
И вот уже они стоят на земле, смотрят на свой замерший у дороги танк и сорванную гусеницу, которая растянулась сзади, как длинный уж, ощетинившись на спине зубами.
- Съехал, Гриша. Рука у тебя дрогнула, - спокойно констатирует Семенов.
И в самом деле, танк стоит в добрых трех метрах за линией красных флажков, обозначающих правую сторону дороги. Один флажок, опрокинутый, торчит из-под разорванной гусеницы.
- Я увидел, что летят, ну и вверх посмотрел...
- Нельзя. На наше счастье, это была не противотанковая мина, а какая-то послабее. Янек, в машину, к пулемету! Не глазей по сторонам, это уже не учения. Григорий, ты тоже садись на место, а мы с тобой, Густлик, за дело.
Двух человек, чтобы натянуть тяжеленную стальную гусеницу, мало. Мимо них проносятся десятки машин, проходят тысячи людей, из которых каждый мог бы прийти на помощь, но колонне нельзя останавливаться. Нельзя из-за одного танка задерживаться остальным. Если надо, пострадавший экипаж может вызвать помощь: ранеными займутся санитары, поврежденными танками - рота технического обеспечения, идущая в хвосте колонны. А если справятся сами - тем лучше, но нельзя задерживать других.
Стальной трос уже накручен на ведущее колесо, его конец зацеплен за гусеницу. Семенов выбегает и останавливается впереди танка, чтобы подать знак механику, что тот может потихоньку двигаться правым бортом. Елень, сбросив с себя комбинезон, форму, рубашку, по пояс обнаженный, ухватился за конец металлического ужа и теперь, когда звенья начинают вздрагивать, направляет его куда нужно. Кос, сидящий пока без дела со своим ручным пулеметом, перекладывает его в левую руку, чтобы помочь Густлику.
И в этот момент спереди, с запада, с той стороны, куда они двигаются сейчас вслед за солнцем, снова доносится нарастающий треск пальбы. Янек бежит за танк, устанавливает сошки пулемета на броне и, щурясь, всматривается в небо. Из-за кучевого облака, словно из засады, снова появляются две машины, резко ныряют вниз. Может, это те самые, может, другие. Упираясь ногами в песок, Янек прижимает приклад к щеке и ведет стволом. Когда самолеты увеличиваются до размеров ястреба, Янек выбирает первый, что поближе, ловит на мушку, берет упреждение немного выше центра серебристого круга пропеллера, целится туда, где через какие-то мгновения будет находиться защищенный прозрачным фонарем кабины летчик.
Янек чувствует, как со лба на щеки скатываются капли пота. Вой стервятника и свист ветра, разрываемого крыльями, становятся все невыносимее, вызывают спазмы в горле. У носа самолета начинают мигать огоньки выстрелов. В то же мгновение Янек нажимает на спуск, видит рыжую трассу, переносит ее чуть ниже.
Слева и справа перекрещиваются строчки огня советской пехоты. Стоном отзывается кусаемый вражескими пулями металл танка, взметываются фонтанчики песка. На какую-то долю секунды пикировщик показывает свое желтое брюхо и два черных креста. Самолет сбивается с курса, делает полубочку, и вдруг в нескольких сотнях метров гремит взрыв, вырастает облако черного дыма.
Янек с пулеметом в руках бежит к Семенову, дергает его за рукав и спрашивает:
- Это я?
Тот отодвигает его в сторону и говорит спокойно:
- За дело, время уходит.
Над колонной молниями проносятся два остроносых истребителя со звездами на крыльях.
Снова ревет мотор танка, гусеница ползет по песку, протискивается под ведущее колесо, и наконец первый зуб захватывает ее. Семенов поднимает вторую руку вверх и кричит:
- Обоими, обоими бортами!
Танк сдвигается, вползает на гусеницу, и теперь только остается сменить разбитый трак, соединить гусеницу в разорванном месте. Это уже работа Еленя. Василий щипцами держит болт, а Густлик стучит по нему тяжелым молотком.
Кос стоит у танка и, как бы не веря своим глазам, дотрагивается пальцами до вмятин на броне.
- Поцарапал только поверху. Для начала хватит, а потом таких отметин станет больше, - объясняет ему поручник.
Наконец они убирают трос, инструменты, и снова звучит команда:
- В машину!
Все это длится недолго, но колонна за это время уже уходит вперед, и, когда они трогаются с места, им приходится сбоку протискиваться между тягачами, которые везут тяжелые орудия с длинными стволами. Теперь они едут одни среди артиллеристов.
Кос установил на место пулемет, правой рукой треплет Шарика, которому очень уж нудно в темном углу, и не перестает думать все о том же: "Я сбил или не я?.. Если бы отец видел..."
Так проходит, наверное, час. Елень выводит из задумчивости Коса, наклоняется к нему и показывает рукой, чтобы он перебрался на другую сторону башни, где сидит командир.
Лицо Василия покрыто пылью, по которой струйки пота проложили извилистые бороздки. Поручник трогает парня за плечо, притягивает к себе и прямо в ухо громко говорит:
- Я не знаю, ты или нет. Понял? Не знаю. В него все палили, все, но важно, что ты глаза не закрыл, не испугался. Это мне нравится. Молодец!
Василий уже не держит Янека за плечи, а обнимает, прижимает к груди и целует в щеку, а потом кричит:
- Оботрись, я тебя вымазал!
Елень, который вылез на башню и сидит, болтая ногами, стучит по броне и кричит:
- Ребята, речку видно и мост! Это, наверно, Буг?
Все трое наверху. Речка небольшая, извилистая, берега заросли вербой и ольхой.
- И верно, вроде Буг.
Они уже на подходе к мосту, не больше чем в полусотне метров от него, когда девушка в темно-синем берете предостерегающе поднимает красный флажок, а желтым категорически указывает в сторону. Саакашвили вовсе не хочется сворачивать, и танк продолжает двигаться прямо на девушку-регулировщицу, но та не боится его, хорошо знает, что она здесь самый главный человек. Она делает несколько шагов навстречу и стучит черенком по броне, как канарейка клювом по шкуре слона. Правда, пропорция несколько другая: танк весит столько же, сколько весят десять слонов.
Вынужденные отъехать в сторону и остановиться, они с сожалением смотрят, как орудия одно за другим переправляются на другой берег.
- И что она нас выгнала?
- Не наша очередь, - объясняет Василий. - Будем стоять здесь, пока эти не проедут. Может, ты, Густлик, уговорил бы как-нибудь ее. Скажи, что братья-поляки и еще там чего-нибудь...
Елень спрыгнул на землю, подошел к регулировщице и, вытянувшись, отдал ей честь.
- Милая девушка, пропусти нас.
- Не могу, нельзя. Вот эти пройдут, может, будет место.
- Наши уже на другой стороне. Мы же поляки. Домой возвращаемся. Кто теперь первым имеет право?..
- Ты. Даже поцеловать тебя могу, если хочешь, а танк пропустить - нет.
Елень покраснел и вернулся. Вскарабкался на броню, развел руками:
- Строгая девчонка! Как овчар, что только своих овец пропускает.
Снизу в башню поднялся Саакашвили и вмешался в разговор:
- Эх ты, джигит, девчонки испугался, убежал! Что же теперь будет? До вечера тут торчать, что ли?
- Знаете что? Есть одна мысль, - перебил вдруг его Янек и, наклонившись к остальным, стал что-то негромко объяснять, хотя их и так никто не подслушивал.
- Ну как, Василий, согласен?
- Согласен.
- Гражданин поручник, - вытянулся по-уставному Кос, - докладываю: отправляюсь на выполнение боевого задания!
Он полез в глубь танка и через минуту выскочил через передний люк вместе с Шариком. Наученный опытом, Янек сначала осмотрелся, нет ли где поблизости красных флажков, обозначающих границу минного поля, затем облюбовал себе пригорок с торчащим на нем кустарником в нескольких метрах от дороги.
Танкисты наблюдали с башни за начинавшимся представлением. Шарик для начала несколько раз принес палку, потом нашел зарытый Янеком в песок носовой платок, о котором, судя по слишком темному его цвету, трудно было бы сказать, можно ли его использовать по назначению.
Несколько красноармейцев и саперов-мостовиков обратили внимание на парнишку с собакой. Переговариваясь между собой и показывая пальцами в их сторону, они наконец подошли, чтобы получше все рассмотреть. Группа зрителей быстро росла. Всем было весело. Кто-то крикнул, чтобы сделали шире круг, потому что никто не прозрачный. Слышались замечания и различные советы, что делать Янеку, когда собака не сразу понимала, чего от нее хотят. Потом кто-то принес щуп - длинную палку с проволокой на конце, которой пользуются при поиске мин, и тут Шарик отличился прыжками через нее.
Из фургона радиостанции, антенна которой торчала из кустов невдалеке, вышел полковник в летной форме и тоже стал приглядываться. Девушка-регулировщица все чаще поворачивала голову в ту сторону и улыбалась.
Никто не обратил внимания на то, что из выхлопных труб танка вылетают белые клубочки дыма. Мотора не было слышно - его заглушали артиллерийские тягачи, все еще продолжавшие переправляться через мост. Бойцы, облепив орудие, будто воробьи на ветках, тоже смотрели в сторону Янека и махали подъезжающим сзади, показывая им, что происходит на пригорке под ольховником. Водитель одного из тягачей засмотрелся и сбавил ход. Этого только и нужно было.
Четыреста пятьдесят лошадиных сил рванули во всю мощь, танк взбежал по насыпи, проскочил вперед, и вот он уже у моста. Девушка спохватилась, пробежала несколько шагов, но потом махнула рукой и вернулась. Янек проскочил у нее за спиной и бросился догонять танк, а за ним, весело лая, бежал Шарик - пятый и не менее нужный член танкового экипажа.



9. Радость и горечь

За Западным Бугом через несколько километров свернули с полевой дороги и выехали на шоссе. Оно было широкое, вымощенное брусчаткой, обсаженное с обеих сторон вербами. За деревьями лежали пестрые поля, нарезанные узко, как полоски из цветной бумаги. Война прошла здесь так быстро, что не успела их выжечь.
- Вот смех! - удивленно восклицал Саакашвили, привыкший к необъятно широким полям в Советском Союзе. - Шагнешь один раз - картошка, шагнешь другой - рожь растет, еще шаг - и в капусту попал.
Не переставая удивляться новому пейзажу, он нажал на сигнал и, неистово гудя, прибавил газу. Тягач, шедший впереди, поспешно свернул вправо, пушка отъехала к самому рву, освобождая дорогу.
Танк, как известно, не подушка, шкура у него достаточно тверда, чтобы любой иного рода "экипаж", движущийся по шоссе, относился к нему с почтением. Они уже начали обгонять орудие, но в этот момент в наушниках раздался щелчок переключателя переговорного устройства, и механик услышал голос Семенова:
- Джигит, сними ногу с газа - и на место в колонне. Не нарушай порядок на марше.
Григорий, выслушав приказ, хоть и с неохотой, но притормозил и теперь тихо, спокойно ехал среди тягачей. Но он не мог долго сдерживать себя и, расстегнув на шее ларингофон, чтобы его никто не слышал, заговорил сам с собой:
- Маршевый порядок, место в колонне... Еду теперь, как старый осел на базар. Подумаешь - тащат трубы, вот и не спешат. А мы, может, там нужны. И всегда эта артиллерия сзади плетется... Тебе передохнуть некогда, а они тут вылезли на башню, ветерком их обдувает, природой любуются...
Последние слова были, конечно, сказаны в адрес не артиллеристов, а остальных членов экипажа, которые, включая и Янека Коса, сидели в открытых люках.
- Природой любуются, а я, как дурак, один внизу. Только и вижу, что эту трубу...
В жизни бывают такие моменты, когда мы, не отваживаясь кому-то что-то высказать прямо в глаза, испытываем потребность высказывать вслух свои мысли наедине, чтобы нас никто не слышал. Чаще всего это случается, когда мы не правы. Григорий сейчас ворчал на артиллерию напрасно. Но кое в чем его сетования имели под собой реальную почву: в самом деле, тот, кто сидит на башне в двух с половиной метрах от земли, конечно, больше видит, чем механик-водитель через свой люк.
- Посмотрите туда, вправо, - показал поручник рукой.
Далеко впереди, в голове артиллерийской колонны, что-то происходило. Тягачи съезжали с дороги, пушки, преодолев придорожный кювет, разбегались по полю, подминая под себя рожь и картофель. В нескольких сотнях метров от шоссе тракторы, как по команде, развернули пушки стволами вперед. Орудийная прислуга спрыгивала на землю, раздвигала станины, оттаскивала передки, готовя батарею к бою.
- Что они делают, зачем? - спросил Янек.
- Посмотри на лес, вон туда, дальше! - крикнул ему Елень.
В поле вклинивался темно-синий кусок бора, тянувшийся до самого горизонта. У самой земли, между деревьями, вспыхивали огоньки, и перед пушками вдруг стали вздыматься клубы пыли, словно неожиданно вырастающие кусты. У орудий хлопотал расчет, командиры батареи стояли чуть позади, подняв вверх правую руку. Один из них вдруг резко махнул, ближайшее орудие сверкнуло огнем, прогремел выстрел.
- Что там за шум? - спросил Саакашвили, снова подключившись к внутреннему телефону.
- Какая-то окруженная группа, - ответил Семенов. - Артиллерия бьет по ним.
Танк шел на небольшой скорости, танкисты чувствовали себя как в передвигающейся театральной ложе. Они смотрели, как новые орудия приближались к месту боя, видели вдали батарею, уже вступившую в бой. Офицер-артиллерист произвел корректировку данных, и вот уже заговорили все четыре орудия, над полем пронесся гром залпов.
Оттуда, из леса, били минометы, перенося свой огонь все ближе и ближе к батарее. Вдруг танкисты увидели, как между пушками взметнулся фонтан разрыва, два канонира упали и ярким пламенем вспыхнул резиновый скат орудийного колеса. Его тут же стали гасить уцелевшие солдаты расчета, бросая на него лопатами землю. Гул собственного мотора не давал возможности слышать крики, все происходило, как в немом фильме.
Свернул в сторону последний шедший перед ними тягач, и неожиданно шоссе опустело.
- Поедем с ними, поможем, а? - предложил Кос.
Словно в ответ на его слова, танк стал сворачивать, направляясь между двумя вербами к более широкому проходу.
- Назад, Григорий, выдерживай направление, прибавь скорость, - спокойно произнес Семенов, а затем, повернувшись к Косу, добавил: - Без приказа нельзя. Окруженные сопротивляются, чтобы задержать темп наступления. Для их ликвидации выделены специальные силы. Это не наше дело, мы должны идти вперед.
Теперь они шли со скоростью больше сорока километров в час, теплый ветер обдувал их лица, выбивал из-под шлемов пряди волос и играл ими. Солнце немилосердно пекло, слепило глаза.
Огневая позиция батарея осталась позади, дорога побежала вниз, спустилась в выемку, и уже ничего не было видно, только слышался гром и грохот, как голос удаляющейся бури. Небо было ясное, почти безоблачное.
Колонну бригады догнали быстро. Сначала обошли автомашины с мотопехотой, минометную роту, истребительно-противотанковую артиллерийскую батарею, обогнали самоходные установки и наконец заняли свое место в походном порядке. На одном из подъемов стали видны все, кто ехали впереди и сзади них, - вся колонна, растянувшаяся по шоссе на пять километров.
В голове колонны флажками был дан сигнал остановиться на привал. Интервал между боевыми машинами сокращался, они останавливались, съезжая на правую сторону. По счастливой случайности танк Семенова остановился прямо в деревне. Из беленых, крытых соломой мазанок, из садов и двориков выбегали люди. Едва танкисты остановились, как тут же их окружили со всех сторон.
Янек и Густлик, спрыгнув на землю, сразу очутились в объятиях. Одна из девушек, стройная, загорелая, в белом с цветочками платье, обняла Коса, поцеловала его в обе щеки и протянула букет георгинов. Оба залились краской и отступили друг от друга на полшага.
Какая-то женщина схватила Янека за рукав:
- Поглядите-ка! Такой молодой и уже воюет!..
- Ребята, а вы откуда сами?
- Я из Устроня, оттуда Висла вытекает... - представился Елень. Он деликатно делал свое дело: шел вдоль плотной стены людей и, не выбирая, всех по очереди, как стояли - девушка, женщина или мужчина, - обнимал и целовал.
- Кто еще? С кем я еще не поздоровался? Уже все? - Он отдышался и вытер пот со лба.
- А этот чернявый чего молчит? - показал старый крестьянин рукой в сторону люка, из которого высунулся по пояс Григорий Саакашвили. - Этот вроде не наш?
- Наш, из-под Сандомира, - убежденно пояснил Елень. - Его отец трубочист, оттого он такой черный. А молчит, потому что от радости онемел.
- Машина - то не дивчина, - произнес по-польски Григорий одну из немногих фраз, которую хорошо выучил, и на всякий случай опять нырнул в танк, спрятавшись за броней.
- Какая же теперь Польша будет? - спросил старик.
- Народная Польша, - пояснил Янек.
- Это как же будет?
- Заводы возьмут рабочие, а землю панскую - крестьяне.
- За деньги?
- Бесплатно.
- Неужто правда? В восемнадцатом году тоже так обещали, а потом паны наши советы войсками разогнали.
- Теперь армия наша, не разгонят.
- Может, и не разгонят, а может, разгонят.
Крестьянин почесал в голове.
- Молочка попейте. Холодное, прямо из колодца достала, - предложила женщина, зачерпнув из ведра щербатой кружкой, расписанной васильками, и подала танкистам.
Елень выпил одну, другую, попросил третью.
- А вы, часом, не слыхали?.. - осмелился Янек. - Может, был тут в ваших краях поручник Станислав Кос?
Его попросили повторить фамилию, переговорили между собой, повспоминали, но оказалось, что не слыхали о таком.
- А где он воевал, этот поручник?
- На Вестерплятте.
- Э-э, дорогой, так там же никого в живых не осталось. Семь тысяч наших погибло, все до одного...
- Этого не может быть, - возразил Янек. - На Вестерплятте и пятисот-то человек, наверно, не было.
- Это так только говорится, а если посчитать, то по-другому получается...
Подросток в коротких штанишках пролез через дыру в плетне на шоссе, таща за собой сломанную ветку, красную от созревших черешен, и бросил ее на башню танка. Василий подхватил ветку на лету, помахал мальчишке рукой и сказал:
- Большое спасибо...
- А наш командир подумал сейчас, в чьем саду хлопец эту ветку сломал, - произнес Елень.
Из люка механика высунулась лохматая собачья морда.
- О боже, и собаку с собой возят! И она в армии служит?
- А как же! Шарый, к ноге! - Янек махнул ему рукой, и пес, радостный, выскочил на шоссе.
- Даже собаку привезли... Польскую, - пошло по кругу. - Слышите, как лает? Прямо, как мой Азор.
- Дорогу, дайте дорогу, пропустите Марпинову!
Гомон постепенно утих. Двое подвели под руки старую женщину, с морщинистым лицом, с бельмами на глазах. Она медленно переступала, держа руки вытянутыми крест-накрест перед собой. Люди умолкли, и было слышно, как она шепотом повторяет:
- Хлопцы наши, солдаты, сыночки...
- Она не видит, - объяснил старый крестьянин, тот самый, который не поверил, что Саакашвили родом из-под Сандомира. - Вон туда поглядите, там вторая от края ее халупа стояла, а теперь ее нет. Гитлер спалил. Дайте ей руками пощупать, пусть убедится, что поляки пришли.
Василий с башни бросил полевую фуражку. Кос поймал ее на лету и подал старушке. Та водила ладонями по сукну, по верху, нащупала пальцами металл.
- Орел... Боже милостливый... Наши солдаты! Бог дал, дождались...
- Юлька! - крикнула женщина, выливая остатки молока из ведра в кружку. - Принеси собаке миску картошки, около печки стоит. Да живее, бегом!
Юлька обернулась быстро, а Шарик управился с едой еще быстрее. И как раз вовремя: привал кончился. Впереди подали сигнал флажками, и вдоль колонны понеслось гудение заводимых моторов, нарастающее, как волна.
- В машину!
С места трогались осторожно, чтобы кого-нибудь не задеть. Крестьяне снимали детей с танков, за уши, за вихры вытаскивали из-под гусениц.
Колонна снова шла на запад. Вдалеке, у самого горизонта, были видны башня Люблинского замка и колокольни костелов.
Янек Кос сидел на месте механика, вел танк. Хотя он не верил тому, что семь тысяч погибло на Вестерплятте, ему все-таки стало грустно. Печальный Саакашвили на его сиденье в углу играл с Шариком. Василий из башни соскользнул вниз к ним, присел между сиденьями.
- Механик, чего нос повесил?
- У собаки большая радость, а маленькое огорчение не в счет. Был Шарик, а теперь Шарый - Серый, значит, и все в порядке. А я? По-польски говорить не могу. Как быть? Отец трубочист из-под Сандомира... Какой Саакашвили лучше: настоящий или выдуманный?
- Погоди, сейчас времени нет каждому объяснять по дороге, но люди сами поймут, что к чему, - спокойно продолжал Семенов. - Выучим польских танкистов, войну закончим и домой вернемся... Поймут...
- Когда домой поедем, поймут? Это поздно.
- Может, позже, может, раньше. Сейчас не в этой дело. На фронт едем.

Однако бригада не сразу отправилась на фронт. Танкисты расположились за Люблином и несли в самом городе службу, охраняя заводы и склады, патрулируя днем и ночью на улицах. Были в Люблине жители, которые сразу принимались за работу, не спрашивая о плате, приносили из дому инструменты, ремонтировали двигатели и станки. Этих надо было поддержать. Находились и такие, которые срывали замки с дверей магазинов и складов, брали то, что еще вчера принадлежало немцам, а сегодня, как они считали, не принадлежало никому. Этого нельзя было допускать. Ночью над городом пересекались лучи прожекторов, обшаривавших небо: не крадутся ли по нему чужие самолеты. В ночном городе пересекались маршруты патрулей, осматривавших улицы: не крадется ли по ним кто чужой.
После первых приветливых встреч, цветов, улыбок, радостно протянутых навстречу рук теперь на лицах людей можно было прочитать разное. Одни говорили: "Новая армия - новая власть, землю дает крестьянам". Другие выражали иные мысли: "Новая армия - новая власть, землю у владельцев отбирает".
За несколько часов до освобождения города, в тот момент, когда советские подразделения подошли к первым домам, гитлеровцы уничтожили в Люблинском замке заключенных и заложников. От танковой бригады был направлен для участия в их погребении и отдания последних почестей взвод. Янек хотел тоже идти, просил, чтобы его отпустили, но поручник не разрешил, заявив, что есть дела - нужно танк привести в порядок. А после выяснилось, что и дел-то никаких особых не было, просто, видно, не хотел отпустить, и все.
Так в лагере в различных занятиях прошло, наверное, дня три. И вот однажды, это было после обеда, Кос, который обо всем узнавал первым, прибежал и сообщил своему экипажу:
- Машина отправляется в Майданек. Тот самый грузовик, что кухню возит. Кто хочет, может поехать посмотреть.
- Не хочется, - ответил Семенов. - Насмотрелся один раз такого, потом два дня даже есть не мог.
- А мне бы хотелось там побывать... И на кладбище на обратном пути заглянуть можно... Раз не хотите, можете оставаться...
- Ладно, едем все вместе. Один не поедешь.
Поехали. Проволочное ограждение. Провода. На них белые таблицы с надписями по-немецки, с нарисованными черепами и скрещенными костями. За проволочными ограждениями - длинные низкие бараки, грязные и вонючие. Здесь же огромные склады с грудами человеческих волос, очков, кукол.
Самое страшное здесь - куклы. Одни изящные, в аккуратно сшитых платьицах, с приклеенными ресницами; другие просто тряпичные, с лицом, нарисованным углем. На самом верху кучи - плюшевый мишка без правой лапы и с одним глазом-бусинкой. Эти куклы были страшнее печей, в которых жгли трупы.
Танкисты молча ходили по территории концлагеря. Слова и разговоры казались здесь неуместными.
Если бы сейчас кто-нибудь незнакомый посмотрел на Янека, то не догадался бы, что это солдат, в документах которого было записано, что ему восемнадцать лет, и тем более не догадался бы о том, что этому парню на самом деле всего шестнадцать.
Елень сжал свои огромные руки в кулаки, так что даже пальцы побелели. Григорий что-то шептал по-грузински, а Василий прищурил левый глаз, и его взгляд стал темным, как облачная ночь.
Около лагерной канцелярии они встретили человека в полосатой, в заплатах, одежде узника, с номером на ней.
- Вы здесь были? - спросил Янек.
- Был.
- Многих людей знали?
- Многих, но в основном только по номерам, редко по фамилии.
Янек больше ни о чем не стал спрашивать. Они вернулись к воротам. Еще издали услышали тоскливый вой - это Шарик, привязанный за ошейник к кабине грузовика, выражал неудовольствие и беспокойство, наверное, чувствовал в воздухе запах смерти.
Взобравшись в кузов машины, они увидели в углу повара, капрала Лободзкого. Сюда он ехал в кабине, а сейчас вышел из лагеря раньше других и теперь, сидя под брезентом, отвернувшись, плакал.
- Что с тобой? - спросил Елень.
- Оставь, - ефрейтор из мотопехоты потянул Густлика за рукав. - Он ведь из Люблина. Нашел здесь пустой дом. Даже не пустой, а хуже: чужие люди в нем живут. А его семьи нет больше. Их, наверно, забрали и прямо сюда...
Грузовик тронулся и покатил по ровному шоссе к городу. И чем дальше они отъезжали от ограждения из колючей проволоки, тем, казалось, больше солнца попадало под брезентовый верх кузова, тем энергичнее и смелей трепал его ветер. В Люблине уже привыкли к присутствию воинских частей, но и сейчас жители все так же горячо приветствовали воинов, махали рукой проезжавшему грузовику с солдатами. Некоторые, правда, проходили мимо с равнодушным видом, озабоченные своими делами.
Город был невелик, вскоре он остался позади. Машина свернула на полевую дорогу, ведущую к фольварку, вокруг которого в рощицах и зарослях кустарника стояли танки.
Проехали светло-зеленую березовую рощу, подступавшую прямо к дороге. В этот момент Елень спросил:
- Ну как, вылезаем? Это уже здесь...
- Не стоит, - отрицательно покрутил головой Кос.
- Ты же хотел!.. - удивился Густлик.
Как всегда, распорядился Василий. Он энергично постучал по железной крыше кабины. Шофер притормозил, остановился, и Семенов подал команду:
- Экипаж, из машины!
Спрыгнули все - четыре танкиста и Шарик. Грузовик покатил дальше, а они пошли по тропинке вдоль опушки березняка в ту сторону, где виднелась невысокая каменная стена с открытыми сейчас железными воротами. Навстречу им вышел сгорбленный человек в спецовке, вымазанной в глине.
- Вы к кому?
- А ты кто? - спросил его тоже не очень любезно Елень.
- Я могильщик, - ответил тот, сменив тон.
- Мы к тем, кто похоронен здесь в сентябре тридцать девятого...
- А, так это просто, прямо вот по аллейке. Нигде сворачивать не надо, пойдете прямо посредине до самого конца кладбища. Они там в два ряда под стеной лежат, на песочке.
Могильщик бросил взгляд на Шарика, который прыжками выскочил из березовой рощицы, подбежал к танкистам и стал ласкаться.
- Эта собака с вами? - забеспокоился он. - С собакой нельзя, это же кладбище. - Глаза его забегали, лицо стало красным то ли от охватившего его гнева, то ли от возмущения. - Тут люди лежат на освященной земле, вечный покой дал им господь...
- Хорошо, он останется здесь, - сказал Кос и, проводив Шарика к воротам, в тень, приказал: - Стереги!
Сняв полевые фуражки, они вступили на кладбище и зашагали по широкой аллее, проходившей посредине. Здесь было тихо-тихо, только птички несмело перекликались в ветвях деревьев, ветер шелестел листьями и позвякивал жестяными венками. Солнце клонилось к закату, слепило глаза и окрашивало розовым белые каменные плиты.
На полпути они увидели старую березу, которую срезал снаряд на высоте метров двух от земли. Ее крона лежала наискось, опершись вершиной на могилы, листья высохли, но еще не пожелтели. Дальше, там, где снаряд упал, светлела желтым песком воронка, виднелась неровная щербина в стене.
Могилы солдат Сентября были низенькие, неприметные, отрытые ровными шеренгами, и напоминали выстроившийся взвод. Кресты тоже одинаковые, похожие друг на друга, сбитые гвоздями из стволов деревьев, даже не очищенных от коры.
Все четверо шли вдоль этой шеренги, наклонялись, чтобы прочитать на деревянных таблицах размытые дождями надписи, ладонью заслоняясь от лучей заходящего солнца. Надписи были короткие: "Неизвестный", "Неизвестный", потом какая-то фамилия, снова "Неизвестный", опять фамилия. У последней Янек выпрямился и тихо произнес:
- Нет.
- Если бы был, то плохо, а раз нет, то хорошо, - высказался Саакашвили. - Нечего печалиться. Здесь отца не нашел, - значит, живого найдешь. Слушай, Янек, я тебе что расскажу, а ты внимательно слушай и левым и правым ухом...
Он потянул Коса за руку под стену, где оба присели в тени, подогнув под себя ноги, как это делают в горных селениях все грузины, когда собираются поговорить под стенами своих домов. Григорий начал:
- У нас в Грузии рассказывают такую легенду: жили на свете девушка и парень, крепко любили друг друга. Подарил однажды парень девушке перстень. И вот как-то шли они по горам. Слева - скала, справа - пропасть глубокая, а тропинка узкая. Девушка оперлась рукой о скалу, зацепилась за камень перстнем, он упал, покатился по тропинке в пропасть. Жалко было девушке перстень, жалко было парню девушку. По козьим тропкам спустился он на самое дно ущелья, где горный поток бушевал, где камни, перемолотые водой, лежали, как зернышки. Искал он упрямо, терпеливо. Искал год, искал другой, искал третий...
Не зная, сколько времени молодец из грузинской легенды будет искать перстень своей невесты, танкисты присели рядом с Григорием на песке, а он продолжал:
- ...Искал много лет. Ущелье большое, а перстень маленький. И все-таки нашел. Потому что если очень захочешь, то найдешь. Пришел он к своей девушке в дом, взглянул на нее и увидел: ждала она его, уже седая стала, сгорбилась. Печально посмотрела на парня и сказала: "Зачем теперь нам этот перстень, если жизнь, как поток, унеслась в далекое море и в источнике времени уже совсем мало воды осталось". Так сказала она и медленно надела перстень на палец. И только это сделала она, как оба сразу помолодели - и он и она. Смотрит парень на девушку: щеки румяные, губы как гранат, волосы черны, как крыло ворона на снегу. - Саакашвили встал, обнял Янека за плечи и закончил: - Кто хочет найти, тот находит, да еще в награду судьба на часах его жизни время назад переводит.
- Нам пора, скоро вечер, - напомнил Василий, засмеявшись, и все четверо быстро зашагали назад.
Ворота кладбища были прикрыты, могильщик куда-то пропал, но самое удивительное - исчез и Шарик.
- А где наш Шарик? - забеспокоился Григорий. - Уж не украл ли его этот человек?
- Ну нет, скорее Шарик его украдет, чем он Шарика, - возразил Елень.
Янек присел на корточки, прикрывая рукой глаза от солнца, оглянулся вокруг.
- Да вон он, никуда не делся, - обрадовался Янек, - только застыл на месте, вроде учуял что-то, все равно как зверя какого-то выследил.
- Посвисти, - посоветовал Густлик.
- Погоди, - остановил его Василий. - Приготовьте оружие.
У командира и механика были пистолеты, а у Янека и Густлика - автоматы. Они передвинули их на грудь, сняли затворы с предохранителей. Елень недовольно буркнул:
- По усопшим, что ли, стрелять будем?
- Посмотрим. Осторожность не мешает, - спокойно ответил ему Семенов и приказал: - Вы вдвоем идите по левой стороне аллеи, а мы с Янеком - по правой. Укрываться за могилами, соблюдать дистанцию. Когда подам знак, натравишь собаку.
Удивленные этим приказом, они все же осторожно пошли, пригибаясь к земле, быстро перебегая от дерева к дереву, от могилы к могиле.
Шарик неподвижно стоял на выпрямленных ногах, уставившись на большой склеп, сложенный из обтесанных плит песчаника, похожий на часовню. На самом верху стоял ангел с отбитой рукой. По обеим сторонам склепа в стенах имелись оконца, спереди - толстая решетка, сделанная, наверное, у деревенского кузнеца. За решеткой виднелась плита с остатками позолоченной надгробной надписи.
Василий подал знак рукой, но Кос не послушал. Вместо того чтобы натравить Шарика, он шепнул ему: "Стереги!", и тот неохотно опустился на землю за широкой могилой. Янек подполз к командиру и шепотом сообщил:
- Решетка отодвинута, на камне земля от подошвы сапога. Там есть человек.
Словно в подтверждение этих слов внутри склепа метнулась тень, скрипнули заржавевшие петли, и оттуда вышел могильщик. Жмуря глаза от света, он увидел собаку и солдат и покачал головой:
- Панове здесь, а собирались у стены смотреть. Видно, песик привел сюда. Хороший песик. Панове, может, еще чего хотели?
Шарик оскалился, показывая клыки, и зарычал.
- Если ничего больше не нужно, тогда пойдемте, панове, а то ночь уже близко и кладбище закрывать пора.
Шарик снова зарычал, оглянулся на Янека и два раза пролаял на могильщика.
- Кто там еще внутри есть? - спросил Кос.
- Внутри? Никого нет, - ответил могильщик, не оглянувшись, и зашагал к центральной аллее.
Навстречу ему нерешительно двинулся Елень.
- Там еще кто-то есть, - повторил Янек.
Он сделал шаг вперед, к решетке, и в то же мгновение из оконца склепа грохнул выстрел. Пуля просвистела рядом, сбила жестяной венок с соседней могилы.
Все четверо бросились на землю. Василий выстрелил первым и крикнул:
- Огонь!
Затрещали два автомата, но в ответ неожиданно ударил пулемет, очередями прижал нападающих к земле.
- Осторожно! - крикнул Елень. Он метнул гранату, и сильный взрыв всколыхнул воздух, сорвал с верхушки склепа надбитого ангела. Едва дым рассеялся, они подняли голову, чтобы снова открыть огонь, но увидели, что те, из-за решетки, высунули на штыке клочок белой тряпки.
- А ну вылазь! - крикнул Елень и повторил по-немецки: - Раус!
Команду поняли, и вот один за другим из склепа вышли семь немцев и побросали оружие на землю.
- Все? Алле? - опять переспросил по-немецки Густлик.
Подняв руки вверх, они закивали.
- Нет, не все, - сказал Василий. - Могильщик, наверно, уже успел удрать.
- Далеко не уйдет, - возразил Кос. - Догнать, Шарик, догнать!
Овчарка бросилась в погоню, а немцы тем временем вышли на аллейку, терпеливо ожидая, что будет дальше. Елень собрал оружие, забросил трофеи за спину, как вязанку дров. Вышли за ворота в поле и там увидели могильщика, лежащего на земле. Шарик сидел над ним и, обнажив клыки, тихо рычал.
- К ноге, Шарик! - приказал Кос. - А ты вставай!
- Он не укусит? - спросил испуганно тот.
- Нет.
- Так ты, сатанинское отродье, с немцами якшаешься? - Елень подошел и свободной рукой ударил могильщика наотмашь. Тот мягко повалился на землю.
- Ты что делаешь? - резко крикнул Семенов, и глаза его потемнели. - Безоружного пленного...
Янек побледнел. Неожиданный удар Еленя и столь же неожиданный окрик командира вывели его из равновесия.
- Зачем их всех вести? - закричал он высоким, срывающимся голосом. - Ведь это же они собирали волосы и куклы... А этот, сволочь, почему он с ними? Почему? Он же поляк!
- Поляки разные бывают. Я бы его первого убил, - буркнул Густлик.
- Капрал Елень, капрал Кос! - резко оборвал их поручник. Но никакого приказа не последовало. Командир лишь мягко, по-своему, как это мог только он, спросил; - Хотите быть похожими на них?
Пройдя по опушке березовой рощицы, вышли на дорогу и повернули к фольварку. Впереди в строгом порядке, один за другим, шествовали немцы и могильщик, держа руки сплетенными сзади на шее. Шарик бегал вокруг них, то слева, то справа, точь-в-точь как овчарка, стерегущая стадо. Все для него было абсолютно ясно и просто.
Василий, шагая с пистолетом в руке, смотрел себе под ноги и думал о том, что ненависть заразна, как чума или оспа. Играть бы Янеку в волейбол, пропускать занятия, подсказывать на уроках, учиться, по вечерам провожать девчонку домой, держась с ней за руки, украдкой целоваться в тени деревьев. А все по-другому. Он не играет в волейбол, не учится, он хочет стрелять и убивать.
Янек тоже шел с опущенной головой. Он смотрел на сапоги шагающих впереди немцев; видя, как они неуверенно ступают, осторожно ставят ноги, думал, что сейчас они не такие, какими были тогда, в Гданьске, когда гремели каблуками по мостовой и орали под барабанную дробь: "Ди штрассе фрай ден браунен батальонен!" ("Дорогу коричневым батальонам!") Сегодня они больше похожи на людей, но...
- Может, это они убили мою мать и отца? - прошептал он тихо, не глядя на Семенова.
- А может, и моего отца, - произнес в ответ Василий.
Кос умолк. Впервые он услышал, что у Василия нет отца, хотя столько времени они уже вместе, столько дней провели в одном танке, столько ночей спали рядом друг с другом. И как-то так получалось, что они расспрашивали его только о случаях из его боевой жизни или об облаках и о том, какую погоду они предвещают. А ведь он был хорошим товарищем, всегда мог дать правильный совет, помочь или утешить, когда нужно. И они даже не задумывались над тем, от кого он получает письма, а от кого не получает.
Фольварк был уже недалеко. Люди, жившие в этом имении, увидели приближающуюся процессию и стали кричать:
- Швабов, швабов ведут!
- Кос, зайди слева, Григорий, - справа, - приказал поручник. - Смотрите, чтоб жители на них не набросились и не перебили.
С минуту шли в молчании, затем Семенов еще раз скомандовал:
- Шире шаг! Наши, кажется, выступают. Видно, что машины на дороге в колонну выстраиваются.
Действительно, сквозь клубы можно было рассмотреть плоские силуэты танков, которые в оранжевом отсвете лучей заходящего солнца, казалось, покрылись ржавчиной.



10. Западная граница

Колонна шла ночью с потушенными фарами, между машинами выдерживался большой интервал. Мчались сквозь мрак с низким ревом, гремя стальной чешуей, словно длинный, пятикилометровый дракон из волшебной сказки или, скорее, как всадники, закованные в латы, едущие освободить землю от дракона.
Проезжали через темные деревни, без единого огонька в окнах, хотя и не спавшие. Люди глядели им вслед из-за плетней и из окон домов, махали им платками и шапками, бросали им, невидимым, хотя известным и близким, на дорогу цветы, лишенные ночной темнотой красок, но тем прекраснее, потому что их цвет танкисты могли определить по запаху.
До полуночи танк вел Саакашвили. Янеку Василий приказал спать. Кос отнесся к этому со всей серьезностью. Раньше, в самом начале, он не мог понять, как можно засыпать по приказу и пробуждаться по команде, Как можно видеть сны в гудящем мотором танке. Но он научился этому, а самое главное, он понял, что нельзя просыпаться до подъема, нельзя вставать позже, чтобы потом не спешить, нельзя перед сном помечтать с открытыми глазами в темноте, потому что время рассчитано и силы рассчитаны. Время и силы принадлежат не тебе, а экипажу, танку, танковой бригаде.
Сейчас он спал, но часто просыпался и снова впадал в дремоту. Не то наяву, не то во сне виделась ему Польша как мечта и Польша как правда, как действительность. Первая была прекрасной, не было в ней людей, подобных могильщику и тем, кто в Люблине отворачивал лицо, чтобы не смотреть на солдат. Вторая была намного грубее. Не такая дружелюбная. Он не мог определить и решить, какая из них лучше. Когда засыпал, более близкой казалась ему та, из грез; когда просыпался и ощущал под спиной металл, кожу сиденья, а прямо перед собой гладкий приклад пулемета, когда через открытый люк лились на него запахи полей, лучшей казалась ему эта, другая, более трудная, зато настоящая.
Он радовался тому, что они едут на фронт, где окопы четко отделяют друзей от врагов, добро от зла. Вместе с тем к этой радости примешивался страх, пока не за себя, не за свое хрупкое тело, а за то, подойдет ли он экипажу, не подведет ли, как во время учений, на которых генерал сказал: "Вы проиграли бой", а Василий показывал часы.
Они ненадолго остановились в открытом поле, среди лугов. Как лишенные ветвей и коры стволы деревьев, торчали, нацелившись в небо, орудия зенитных батарей. Казалось, здесь вырос целый лес. Саакашвили обежал вокруг танка, ощупал руками бандажи на роликах - не перетерлись ли, затем вернулся, и они поехали дальше.
Янек сидел за рычагами управления, а Григорий, заняв его место, свернулся в клубок. Подложив под голову ватник, он заснул крепким сном. Через открытый люк, словно через двери дома в горах Кавказа, входили звезды в танк и к нему в сон.
Мотор работал ровно, гладкое шоссе было пустынно. Нужно было только следить за красным огоньком стоп-сигнала на танке, идущем впереди. Кос сидел почти неподвижно. Иногда только легким движением рычага изменял направление - повороты попадались редко.
Вспомнился Янеку один давнишний вечер. Он возвращался с матерью и отцом с прогулки на моторной лодке в Пуцкой бухте. Так же, как и сейчас, ровно гудел мотор, и, как сейчас, легкий ветерок обдувал его разгоряченное лицо. Они с матерью сидели на носу лодки и смотрели на приближающиеся огни Гданьска. Внезапно с какого-то военного корабля взлетела ракета, и Янек испугался, вздрогнул. Мать прижала его к себе покрепче: "Не бойся. Пока ты с нами, ничего с тобой не случится". А отец сказал: "Что за нежности! Всегда он с нами не будет. Он не должен ничего бояться, даже когда будет один".
В груди неожиданно поднялась волна грусти. Он знал, что матери нет в живых и отец погиб. До сих пор Янек не отыскал никаких следов отца, даже приблизительно не установил, что же с ним все-таки стало. Сейчас он один, затерянный в этой ночи. Ведет танк к линии фронта, навстречу сражениям. И если он погибнет, то никто, абсолютно никто...
- Как дела, Янек? - раздался в наушниках голос Семенова.
- Все в порядке. Температура воды и масла нормальная...
- Я не о том спрашиваю. Как в остальном?
- Спасибо. Все хорошо.
Перед рассветом они снова поменялись местами. Теперь уже Янек погрузился в сон, глубокий, тяжелый. Засыпая, он чувствовал только затвердевшие от напряжения мышцы плеч и ног.
В предрассветных сумерках танки въехали в лес, и, прежде чем небо из темно-синего сделалось голубым, а деревья вновь обрели украденное воровкой ночью зеленое одеяние, остановились под ветвями сосен и замерли. Моторы замолчали один за другим, в лесу постепенно воцарилась тишина, а с запада, откуда-то совсем близко, начал доноситься нервный грохот орудий и минометов. В паузах слышался сухой треск очередей. Время от времени сверху волной налетал рокот моторов и внезапно обрушивался ревом рвущихся бомб. Но даже их не слышал Кос. Он спал, уткнувшись лицом в шерсть Шарика, который, боясь его разбудить, одну лапу неподвижно держал поднятой вверх.
- Янек, Янек, вставай! Спишь, как старый солдат. Просыпайся и вылезай. Генерал пришел.
На этот раз сбор проходил не как обычно. Никто не строился в шеренги, все садились группами в тени, прислонившись спиной к стволам деревьев; генерал стоял около толстой прямой сосны, курил трубку и спокойно ожидал, когда все соберутся.
Глядя на танки, которые укрыл лес, на своих танкистов, он мысленно прикидывал, какую грозную силу представляют восемьдесят пар боевых машин и свыше двух тысяч вооруженных людей, которыми командовал.
Почти сорок лет назад его отца царские жандармы схватили на баррикадах Лодзи. Высланный вместе с семьей, он оказался далеко от родины, в Сибири. Родителям не пришлось дождаться, зато их сын теперь возвращался на родину, да к тому же не с каким-нибудь там пустячным приданым.
От плацдарма на западном берегу Вислы до Варшавы шестьдесят километров, а в ста километрах от него - Лодзь. Конечно, удар будет нанесен не сразу, нужно сосредоточить силы. Сейчас главное заключалось в том, чтобы удержать этот клочок земли, который является своеобразным трамплином. А когда фронт придет в движение, генералу хотелось бы быть со своей бригадой на острие бронированной стрелы, прогрохотать гусеницами по булыжной мостовой - по ней когда-то его отец ходил на прядильную фабрику, а потом из этого же булыжника строил баррикады в дни революции.
Генерал увидел, что подошел последний экипаж, затянулся еще раз, выпустив клуб дыма, выбил пепел из трубки о каблук сапога и сделал полшага вперед. Косой утренний луч солнца, такой же светлый, но еще не такой горячий, как в полдень, только что выкупавшийся в росе, упал ему на плечи и волосы.
Янек только сейчас заметил, что на командире новенький, хорошо сидящий, может быть впервые надетый, мундир. Серебряные змейки на рукавах и погонах блестели, еще не припудренные пылью.
"Как на праздник..." - подумал Янек.
- Праздник у нас сегодня, ребята, - заговорил генерал. - Идем за Вислу...
Неожиданно послышался нарастающий свист, затем бульканье разрываемого над головой воздуха. За лесом, в стороне дороги, по которой еще недавно двигались танки, блеснул огонь, прогремели взрывы. Летевшую над деревьями ворону подбросило вверх, завертело, и она, похожая на черный крест, бессильно упала на землю, убитая взрывом.
Генерал, не обернувшись, спокойно продолжал:
- За Вислой советские гвардейцы захватили плацдарм. Гитлеровцы бросили против них одну дивизию, другую. Их остановили. Тогда они бросили третью, танковую, названную именем Германа Геринга. Там сейчас, ребята, тяжело, очень тяжело. - Генерал на минуту умолк: не хотел говорить, что в этой дивизии в три раза больше танков и в семь раз - людей по сравнению с польской танковой бригадой. - Немец беспрерывно бомбит переправы, бьет из артиллерии, бросает все новые и новые силы в бой и прижимает гвардейцев к реке. Командование могло бы послать на помощь одно из советских танковых соединений, но как раз сейчас ни одного нет под рукой. Командование фронта посылает на плацдарм нас. Так оно, конечно, и должно быть, потому что оттуда дорога ведет к Варшаве... Знаю, для многих это будет первый бой. Но я верю вам. Знаю, вы будете достойны имени гвардейцев, не ударите лицом в грязь. Готовьте машины, скоро двинемся к переправе.
Минуту спустя вверху, приближаясь, стал нарастать беспокойный низкий рокот моторов; затем захлопали зенитки, и над головой появились бомбардировщики, стремительно размыкая строй. С противоположной стороны, от солнца, к ним соскальзывали остроклювые "ястребки" - истребители. До земли дошел треск, будто рвали полотно. Один из самолетов задымил, а остальные, еще не выйдя на цель, разом высыпали свои бомбы.
Металлические капли замелькали на солнце, стремительно разрастаясь в размерах. Они обрушились на землю, и все задрожало вокруг, заходило ходуном. Бомбы упали за лесом. Горячее дуновение принесло грохот разрывов и смрад тротила. В косых лучах солнца завертелись пыль и комья земли.
- Скоро на переправу, - повторял генерал, оставаясь стоять на том же месте. - Идем на ту сторону. Запомните, назад пути нет. Где мы - там граница родины. Это все.
Он отряхнул с рукава пыль, пошел вперед, но вдруг остановился и позвал поручника Семенова.
- Танки командования переправляются за первой ротой. Вы пойдете к деревушке Острув, где остановится штаб бригады, будете находиться в резерве. Если понадобится, пошлем вас на помощь.
- Ясно, товарищ генерал.
- Хорошо... А как там Янек? - спросил он. - О том сбитом самолете и о пленных я уже знаю. Об озорстве на мосту не хочу знать. Присматривай за парнишкой, чтобы беды какой не случилось... Зелен еще и горяч очень... И еще одно: пойдем со мной к машине, я дам тебе для него шлемофон. У меня есть другой. В нем хорошие наушники. Надо, чтобы связь с вами была лучше, чем на учениях.
Несколькими минутами позже Янек уже примерял генеральский подарок. Шлемофон был ему впору, будто специально для него изготовлен, но радоваться было некогда: весь экипаж готовил машину к бою. За время многочисленных переходов, маршей и остановок в машине набралось много ненужного барахла. Сейчас все это они выбрасывали, чтобы ничего не болталось в танке, чтобы просторней и свободней в нем было, не мешало в бою, чтобы как можно меньше пищи для огня осталось внутри. Только для Шарика после непродолжительного спора оставили в углу ватник.
Проверили еще раз оружие, боеприпасы, мотор. Даже старый топливный насос, который они поставили вроде бы временно перед учениями, и тот работал исправно.
После обеда дел никаких не было. Все четверо забрались под танк, улеглись на траве. Стоял августовский зной; к полудню он пробрался и под деревья, но здесь, между гусеницами, было немного прохладней: продувал сквознячок.
Лежа на спине, Янек смотрел на плоское днище танка, к которому пристали комья земли. Вокруг круглого аварийного люка ползал жук.
- В конце сорок второго года, а точнее, семнадцатого декабря двадцать четвертый танковый корпус, в котором я служил, форсировал Дон под Верхним Мамоном и был введен в прорыв, - начал Василий, откусывая сладкий желтоватый кончик стебелька сорванной травинки.
- Погоди! - перебили его сразу все трое, перевернулись со спины на живот, подползли поближе, чтобы лучше видеть и слышать. - Теперь рассказывай.
- Мы быстро продвигались вперед, громили все, что преграждало нам путь. За пять дней танки отмахали двести сорок километров. Двадцать третьего декабря сильные группы гитлеровцев попробовали нас остановить, но мы их смяли и вечером захватили Скосырскую. Было разбито много машин, потеряли много людей; мотострелковая бригада осталась сзади, не хватало горючего в боеприпасов...
- Вы имели право отходить, собрать силы. Машина не человек, без горючего не тронется, - заметил Саакашвили.
- Мы тоже так думали, - улыбнулся Семенов, - но командир, генерал-майор Баданов, решил иначе. В два часа ночи мы снова пошли вперед, проделали тридцать километров и в половине восьмого утра по сигналу залпа дивизиона гвардейских минометов внезапно атаковали станицу Тацинскую. На станции захватили состав цистерн с горючим и пятьдесят самолетов, огромные продовольственные склады, а на аэродроме - до трехсот пятидесяти самолетов - бомбардировщиков, истребителей и транспортных, которые не успели подняться. В этот день немцы вышли нам в тыл.
- Нужно было все разбить, сжечь и уходить, - заявил Елень.
- Надо было удержать то, что заняли, - возразил Семенов. - Тацинская находится у железной дороги, которая ведет с запада к Сталинграду. Мы вгрызлись в землю и оборонялись. Гитлеровцы бросили против нас соединения, которые должны были с запада идти на помощь Паулюсу, и атаковали беспрерывно. На третий день к нам прорвались три автоцистерны с горючим и шесть грузовиков с боеприпасами под прикрытием пяти тридцатьчетверок, подошла мотострелковая бригада. Бои становились все жарче, но когда над землей торчит только одна башня танка, то попасть в него нелегко. Продержались мы четыре дня и только на пятый ночью по приказу штаба армии после внезапного удара вышли из окружения уже как второй гвардейский Тацинский танковый корпус. Это наименование нам присвоили за овладение Тацинской...
- Наименование и часы, - напомнил Саакашвили. - На твоих часах есть надпись...
- Да, такой корпус - это сила, - задумчиво произнес Янек.
- Сила, - согласился Василий, - но не по численности. Двадцать восьмого декабря в Тацинской у нас было тридцать девять средних танков Т-34 и пятнадцать легких Т-70, а это всего половина нынешнего состава нашей бригады... Я рассказываю вам об этом потому, что, может быть, уже сегодня мы произведем первые выстрелы по врагу.
Поручник поднял голову от травы и своими разноцветными глазами посмотрел на лица товарищей.
- Ребята, помните о двух вещах, самых главных для танкиста, - медленно произнес командир, старательно выговаривая каждое слово. - В наступлении все дело решает скорость. Как тронулся с места, гони вовсю вперед, не оглядывайся по сторонам, не мешкай. Ищи врага там, где он тебя не ждет... А в обороне - зарывайся в землю по уши, подпускай врага поближе и бей наверняка...
Все трое смотрели на него с вниманием, а Елень даже потихоньку шевелил губами, видно повторяя про себя эти советы.
- В общем, скоро все это нам придется испытать в деле, - рассмеялся звонко Василий. - А пока воспользуемся моментом и попробуем немного вздремнуть. Неизвестно, когда еще поспать придется.
Он закрыл глаза и спокойно, ровно задышал. Со стороны переправ долетали звуки разрывов, за Вислой нервно погромыхивала артиллерия. Янек Кос пробовал думать то об одном, то о другом, но ритм дыхания спящих товарищей путал его мысли, и вскоре он сам уснул.
Встали на закате, сполоснули лицо водой из ведра, надели комбинезоны, затянув их поясами. Вестовые, перебегавшие от машины к машине, вместе с приказом принесли новости:
- Мост разбит... Первая рота переправляется на пароме. Двух телефонистов ранило... Где-то, наверно, прячется немецкий наблюдатель и по радио корректирует огонь... Танки взвода управления на переправу!
Остатки дневного света еще держались на рыжей коре сосен, но внизу все быстрее разливался мрак, мигали зеленым и красным светом сигнальные фонари. Ехали сначала по опушке леса, затем через мостик, дорога вошла в ивняк, извиваясь по сыпучему песку. По скату сползли вниз, миновав скелет сожженного грузовика и разбитое, поваленное набок орудие без колес. Потянуло речной сыростью.
Василий подал команду:
- С машины!
Втроем пошли вперед к помосту из не очищенных от коры стволов, а за ними сапер с фонариком в руке, пятясь, показывал дорогу механику. Саакашвили действовал уверенно, осторожно подвел танк к помосту и плавно въехал на паром. Танк хорунжего Зенека уже стоял впереди слева, а их машине определили место сзади справа - так они и стояли на пароме, как два черных знака на карточной двойке пик. Едва умолк мотор, затарахтела моторная лодка, натянула стальной трос, который, продолжая дрожать, ударил еще несколько раз по воде. Между помостом и паромом стала расширяться полоса воды.
Паром был сделан из двух барж, соединенных друг с другом. Кроме танков на него погрузились взвод автоматчиков и отделение противотанковых ружей, потом вскочили несколько советских солдат, тащивших ящики с боеприпасами. Все молчали, словно разговор мог выдать их врагу, а молчание могло оградить от опасности.
Восточный берег уже растворился в темноте, а очертания западного можно было только угадывать по черным вершинам тополей, вырисовывавшимся на фоне рыжего от пожаров неба. Вверху просвистели два снаряда, с шумом плюхнулись в воду, но далеко в стороне от парома, южнее. Из реки поднялись вертикальные фонтаны, на несколько мгновений освещенные взрывами.
С запада к Висле стал приближаться гул моторов бомбардировщиков. По нарастающему и гаснущему вою определили, что это не наши.
- Чтоб вас разорвало, антихристы проклятые, - выругался Елень.
С обоих берегов открыла огонь артиллерия. Словно ошалевшие куры, снесшие яйцо, затарахтели скорострельные 37-миллиметровые зенитки. Они посылали вверх зеленые и красные бусинки очередей, которые мчались сначала отвесно по прямым линиям, а затем, устав от полета, устремлялись вниз, гасли короткими вспышками. Басом, как тяжелые цепы по гумну, били зенитные 85-миллиметровые орудия. Путь их снарядов невозможно было проследить, но вокруг самолетов, теперь уже видимых простым глазом, неожиданно возникали колючие клубочки огня, облачка черного дыма.
Люди на пароме, плывущем по Висле, чувствовали себя, как на дне клетки, вокруг которой сверкало и грохотало. Наверху этой клетки раздался резкий свист, и раньше, чем люди услышали взрыв, за паромом вскипела вода, обрушилась всей массой на настил, разлетелась брызгами. Янек загреб воздух руками, как пловец, которого неожиданно по голове ударяет волна, помост стал уходить у него из-под ног, и он крепко ухватился за гусеницу, чтобы не свалиться за борт. С другой стороны танка к тему подбежали Василий, Густлик и хорунжий Зенек.
- Цел?
- Цел.
- Как мокрая курица, - рассмеялся хорунжий. - С такими молокососами одни хлопоты. Я вот расскажу Лидке, пусть она позабавится.
- А ты, Янек, здорово вымок, - перебил Зенека Семенов. - До нас не достало. Снимай-ка с себя все... Все, все. Елень, выжимай, только осторожно, а то порвешь на клочки, медведь. И клади к мотору, высохнет быстрее. Григорий!
- Что такое?
- Давай запасной комбинезон! Видишь, "люфтваффе" нам Янека выкупала. Давно уже такой чистый не был.
Самолеты, сбросив бомбы, удалились. От моста, который продолжали наводить саперы, доносились крики и перестук топоров. Ярким пламенем пылал на восточном берегу подбитый грузовик. Видно было людей, лопатами бросавших на него песок. Кто-то на пароме закурил цигарку, кто-то другой ворчал на него, а тот оправдывался, утверждая, что теперь немец не так скоро прилетит.
Моторная лодка деловито тарахтела, таща натянутый трос. Паром продолжал продвигаться вперед, наискось против течения. Уже замаячили на западном песчаном берегу густые заросли кустарника и показался темный прямоугольный силуэт пристани, к которой плыл паром.
У самого берега немного сбавили ход. Саперы с носа кормы бросали канаты, которые на лету подхватывали их товарищи и привязывали к колышкам.
- Готово, высаживайся!
Первыми побежали пехотинцы, потом танки один за другим медленно сползли на сушу, а мимо них в противоположную сторону шли раненые, спешили успеть на паром, пока происходит высадка. Санитары несли раненых, укладывали их тесно друг к другу. Лиц не было видно, белели только руки, ноги или головы, а иногда широким пятном мелькала перевязанная грудь. Лязг гусениц заглушал слова, ухо улавливало только отдельные проклятия, стоны, обрывки фраз.
- Этого оставить. Уже умер. Здесь похороним.
- Фриц прет, как дурной, ни с чем не считается...
- Держались полдня, а потом невмоготу стало.
- Осторожно, союзники, смотрите, чтоб вас не поцарапали.
- Из нашей роты всего четырнадцать...
Экипажи заняли свои места в машинах, и на броне тесно, один возле другого, разместились автоматчики.
- Эй, смотрите, а то там форма сушится.
- Сам смотри, чтоб нас не замочил.
Паром прибился к острову. Проскочив по нему наискось, танк Василия вышел к мелководному рукаву реки, въехал в воду, которая почти подобралась к люку механика. Затем Саакашвили повел машину на крутую дамбу, сооруженную против наводнения, съехал на другую сторону и остановился под старыми тополями.
- Здесь ожидать?
- Здесь.
Елень снял подсушившийся комбинезон Янека, и тот, не вылезая из танка, переоделся. Может, от этого переодевания ему стало холодно и по телу побежали мурашки. А может, от страха.
Впереди, вдоль всей линии горизонта, пылали зарева пожаров. Одни только набирали силу, горели желтым огнем, как овсяная солома, другие, коричневатого оттенка, уже угасали. Танкистам казалось, что грохот выстрелов несется со всех сторон, что стреляют рядом, что они находятся на клочке земли, не намного большем, чем нужно, чтобы на нем встали два танка, и что за спиной у них река.
Из темноты внезапно выскочили испуганные кони, таща передок, оторванный от повозки. Они пронеслись рядом, зацепились дышлом за ствол и с диким ржанием свалились, запутавшись в собственной упряжи.
Не дальше чем в ста метрах впереди сверкнули огнем стволы, выхватив из темноты странные, согнувшиеся в движении силуэты артиллеристов. Батарея четырежды ударила залпом, а когда умолкла, темнота стала еще гуще.
Неожиданно танкисты услышали поблизости знакомый голос.
- Чьи машины?
- Взвод управления, докладывает поручник Семенов, - ответил Василий генералу.
- Хорошо. Поедете не к Оструву, а прямо на передовую. Берите проводников, они вам покажут дорогу. На марше все время держите со мной связь по радио. Автоматчики и бронебойщики, ко мне.
На броню танка взобрался высокий, стройный боец в каске и плащ-палатке, с автоматом на груди. Он отдал честь, вывернув ладонь наружу, и, пытаясь перекричать гул мотора, доложил:
- Гвардии старшина Черноусов! Поехали?
Поблизости батарея снова ударила один за другим двумя залпами.
- Поручник Семенов. Идите сюда, в башню. Раз надо, значит, поехали. - Включив переговорное устройство, приказал: - Механик, вперед!
Раньше чем Григорий выжал сцепление и включил скорость, все услышали ответ старшины:
- Надо, позарез надо! Если не успеем, моих гусеницами перемелют.
Слова прозвучали грозно, но оба голоса, и генерала, и старшины, выражали такую деловитость и решительность, что Янек, потуже пристегнув наушники, перестал ощущать холод. Ему показалось, что он знает не только командира бригады, но и того другого, советского бойца. Казалось, что он будто уже где-то слышал его. Но сейчас не было времени думать: он должен был все внимание сосредоточить на рации, дежурить в эфире. В ушах то и дело звучал голос Черноусова, которому Семенов дал запасной шлемофон. Казалось, что проводник знает дорогу на память, будто родился здесь, у Вислы.
- Тише, сейчас будет мостик. Теперь газуй... Осторожно, справа глубокий ров. Две воронки от бомб, одна справа, другая слева... Теперь снова газуй на всю.
Танки взвода управления мчались сквозь ночь, не включая фар. Машины можно было заметить только по красным огонькам на броне или, когда танк Семенова спускался ниже, по очертаниям на фоне горизонта. Однако им не суждено было сражаться вместе. Когда въехали в лес, два из них приняли другие проводники, а старшина повел экипаж Василия по холмистой дороге к прямой лесной просеке и, дважды предостерегая: "Тише, тише, помаленьку", завел танк в готовый окоп. На бруствере танкисты увидели силуэты солдат с лопатами, оборудовавших для них огневую позицию.
- Выключай мотор.
Стало тихо. Старшина снял шлемофон, вылез из башни на броню и вполголоса произнес:
- Успели. А тут - как дома у мамы. Гвардейцы-автоматчики прикроют вас с флангов. Можете быть спокойны: ни один гренадер с фаустпатроном не подберется. На той стороне просеки, где гнилушки светятся, стоит наше орудие. Сзади, за вершиной холма, два миномета. А перед вами, кроме фрицев, уже никого больше нет...
Слушая проводника, Янек вспомнил слова командира бригады: "Где мы - там граница родины". Только сейчас он понял смысл этих слов: свободная Польша простирается до того пня на просеке, где стоит советское орудие, до окопа их танка. Впереди - узкая полоска ничейной земли, а дальше на запад - гитлеровцы. Если фашистов отбросят хотя бы на сто метров - освобожденная территория родины увеличится; если же отступят - она станет меньше. Вот она, эта ответственность, которую несут они, четверо друзей-танкистов. Янек подумал тут же, что, может, все-таки не четверо, а пятеро: ведь Шарик тоже член экипажа. Янек улыбнулся и погладил своего друга по голове.



11. В засаде

Глубокая прямоугольная выемка защищала корпус танка спереди и с боков до самого основания башни. Ствол пушки торчал над бруствером на две ладони. Василий повел им влево, вправо, проверяя сектор обстрела. Янек освободил ручной пулемет от зажимов, выбрался из танка и забросил за спину подсумок с запасными магазинами.
- Я пойду. Там внизу мне нечего делать. Пойду и буду вас охранять.
Василий подумал, что на своем месте в танке пареньку было бы безопасней, чем где-нибудь еще. Однако он не имел права удерживать его, не имел права лишать позиции пехоты дополнительного пулемета и меткого стрелка.
- Погоди, - остановил он Янека, - ты же не знаешь, куда идти. Я позову Черноусова.
Старшина положил руку на плечо Янеку и повел его в темноте за танк, а потом по ходу сообщения к окопу, который находился у левого борта танка. Огневая позиция была оборудована старательно, отрыта в полный рост в виде дуги, внешней стороной обращенной к противнику. На бруствере была приготовлена площадка для пулемета, на дне окопа стоял деревянный ящик, чтобы можно было присесть или положить магазинные коробки.
- Первым не стреляй. Жди, пока не подам команду или пока остальные не начнут. Здесь засада. Подпустим их поближе и только тогда ударим.
Старшина дотронулся рукой до лица, затененного сверху шлемом, пригладил усы. Это движение показалось Янеку удивительно знакомым. Он сделал полшага, чтобы лучше присмотреться, но не успел, потому что в это время телефонист, сидевший где-то рядом, наверное на дне окопа, произнес:
- "Волга" слушает... Ясно, передаю трубку ноль четвертому.
Старшина обернулся, наклонился и взял трубку.
- Я - ноль четвертый... Да, "кабаны" в лесу... на месте... Да, готовы.
Кос установил свой "Дегтярев" и осмотрелся. Почти ничего не увидел: темень подступала со всех сторон. Единственное, что он мог снизу увидеть на фоне неба, были сосны; высокие, они стеной стояли по обеим сторонам просеки. Просека была шириной не больше тридцати метров, а еще дальше впереди - свободное пространство, похожее на выкорчеванный участок леса, потому что кое-где светлыми пятнами проглядывали прогалины. За этим выкорчеванным участком виднелись очертания новой стены леса, острые, как отколотая грань скалы.
Позиции проходили по пологому скату высоты, местность понижалась в сторону противника. Прямо за лесом бушевал пожар; искры пригоршнями взлетали над деревьями, и от этого внизу становилось еще темней. В окопе горько пахло срезанными корнями и завядшей травой, а справа, со стороны танка, - металлом и маслом.
Янек довольно долго пребывал в одиночестве. Он дождался, когда снова появился узкий отвесный серп месяца, с трудом переползавшего между ветвями сосен влево от просеки. Орудия и минометы подавали голоса с флангов и с тыла и делали это как-то лениво, не спеша.
Неожиданно раздавшийся свист и последовавшие сразу за ним взрывы на выкорчеванном участке заставили Янека вздрогнуть. Сразу местах в шести, а то и больше сверкнул огонь, а потом еще раз, уже ближе. Янек смотрел, перепуганный, не зная, что делать, пока телефонист не потянул его сзади за руку на дно окопа. Янек едва успел схватить пулемет и прикрыть дуло ствола, чтобы туда не набилось песку. Снаряды рвались уже рядом, в воздухе жужжали осколки, но вскоре разрывы переместились дальше за окоп, на вершину высоты.
- Вставай. Перенесли огонь, - толкнул его телефонист.
В воздухе стоял резкий запах тротила и гари, где-то в лесу горел мох.
- Смотри, - советский солдат взмахнул рукой над бруствером.
Янек, напрягая зрение, всмотрелся в мрак и там, где месяц уже осветил часть выкорчеванной поляны, заметил маленькие расплывчатые фигурки, которые, быстро передвигаясь, то исчезали, то появлялись снова. Их становилось все больше, и в каждую следующую секунду они все больше приближались.
Янек установил пулемет, выдвинув его вперед, отвел затвор и дослал первый патрон в патронник.
- Не стреляй, - прошептал телефонист.
Янек увидел, что тот, привязав тесемкой и пояском от шлема телефонную трубку к голове, чтобы освободить руки, готовил винтовку к стрельбе.
Артиллерия уже вела огонь по обратному скату высоты, снаряды с резким свистом проносились прямо над окопом. Косу казалось, что он чувствует на лице дуновение ветра от них. Он никак не мог преодолеть страх и каждый раз втягивал голову в плечи.
Слева в глубине леса вспыхнула жаркая перестрелка. Янек улавливал сухие хлопки винтовок, треск автоматов, деловитый перестук "максимов" и захлебывающиеся очереди немецких пулеметов. Гулко бабахнула танковая пушка.
Почти в ту же минуту из лесу, из-за засеки, наискось взметнулась ракета, и яркий, ослепляющий глаза свет залил все вокруг. Янек и телефонист присели на дне окопа, но и здесь их достал мертвенно-бледный свет ракеты.
- Елки-палки! - воскликнул вдруг телефонист. - Это ты? Значит, ехал, ехал и доехал... А где твоя собака? Помнишь, как она кусок от моей шинели оторвала?
- Это ты, Федор? - обрадовался Янек. - Вот это да! - Он смотрел на улыбающегося толстощекого солдата, того самого, с которым еще в Сибири дрался за место в вагоне.
В небе повисла вторая ракета и стала медленно опускаться, а Федор быстро заговорил, словно спешил закончить раньше, чем ракета погаснет.
- Елки-палки! Встретились все-таки, а? Помнишь, как ты меня боднул?.. У меня прямо защемило внутри, как тебя узнал... Наших уже никого тут нет. Командира убило, когда Вислу форсировали, в роте остались только я да старшина. Помнишь, усатый?..
Ракета погасла, и внезапно они услышали грозный низкий рев моторов.
- После поговорим. Сейчас фриц в атаку полезет.
Через минуту уже ничего не было видно, только еще сильнее заревели моторы. Взлетела красная ракета, вершины деревьев на линии горизонта покачнулись, и на освещенную месяцем поляну выползли черные угловатые коробки. Они быстро двинулись вперед, на глазах вырастая ввысь и вширь. Между ними появились силуэты бегущих фигурок в глубоко надвинутых касках.
- Огонь! - скорее произнес, чем крикнул Черноусов.
Пробудился лес. Огоньки выстрелов замигали между деревьями и над бруствером окопа. Янек слушал их грохот, выбирая цель для пулемета, но затем эти звуки пропали, раздался треск коротких очередей, и Янек всем телом ощутил ритмичное подрагивание своего "Дегтярева", похожее на трепетание вытащенной из воды рыбы. Янек видел пламя у дула ствола и красные черточки трассирующих пуль, которыми он сегодня утром старательно набивал магазины. Заметив, что красная нитка пересекла двигающийся силуэт и цель исчезла, он слегка отводил ствол и снова нажимал на спусковой крючок.
За спиной один за другим охнули два миномета, извергнув в небо свист. В верхней точке траектории свист затих, мины как бы замерли на мгновение, потом ринулись к земле, свистя еще более злобно, и треснули, разметав по поляне огненные брызги.
У орудийных стволов немецких танков загорелись язычки пламени. Отрывистые взрывы и свист заполнили просеку; срезанное дерево сначала наклонилось будто неохотно, а потом, падая все быстрее, рухнуло на землю.
Танки немцев продолжали приближаться. Они уже перестали быть бесформенными коробками. Янек видел перископ на лобовой броне. Сжатый в руках пулемет испуганно прострочил и замолк, выпустив последний патрон. Торопливо меняя магазин, Янек подумал: "Почему наши молчат?"
Слева ударила советская пушка, а секундой позже отозвался укрытый в окопе Т-34. На броне немецкого танка, выползавшего на просеку, сверкнули два огонька и погасли. Он продолжал двигаться вперед; но теперь беспрерывно, раз за разом, по нему били по очереди то гвардейцы, то Василий из своей башни. Неизвестно, после какого выстрела над танком взметнулось высокое пламя, заклубилось вверху, накрыло его колпаком из черной сажи. Горючее из разбитого бака брызнуло в стороны, и танк запылал гигантским факелом.
Свет залил всю засеку. Янек и Федор увидели два других танка, повернувших назад, и вприпрыжку убегавших гренадеров. Янек преследовал их огнем, короткими очередями останавливал их бег. В горящем танке начали рваться боеприпасы, башня сорвалась, упала на землю.
Старшина, пробираясь рядом, положил руку на плечо Косу и крикнул:
- Довольно, побереги патроны!
Не задерживаясь, он подбежал к танку и застучал прикладом по броне.
- Назад!
Танк задом выполз из окопа и, ведомый Черноусовым, отошел метров на сто в тыл. Рядом одновременно отходили пехотинцы, помогая артиллеристам тянуть орудие. У самого гребня высоты остановились около окопов и снова заняли позиции.
- Чего мы отступаем? Не понимаю, - спросил Янек у Федора.
- Погоди немного, скоро поймешь.
- Янек! Янек! - услышал он рядом голос Григория.
- Я здесь. Что случилось?
- Ничего. Василий приказал узнать, где ты. Шарик беспокоится, скулит, зубами за ноги хватает. Иди в танк.
- Я тут останусь.
- Я так и думал. Я тебе новые магазины принес. Давай пустые, я набью их, а то нудно мне сидеть без дела и смотреть, как вы деретесь.
Едва Саакашвили исчез в темноте, заговорила немецкая артиллерия. Она вела огонь не по всему лесу, как до этого, отыскивая цели, а сразу обрушила его на передний край. От снарядов оставались глубокие воронки, деревья вырывались с корнями из земли, вершины сосен падали, как срезанные.
Огневой налет длился минут пять, а может, и десять (время в бою бежит неровным шагом), и снова у противоположной стены леса появились танки, снова двинулась за ними цепь гренадеров, поливая перед собой пространство свинцовым дождем. Когда от оставленных гвардейцами окопов их отделяло несколько десятков метров, когда разорвались первые брошенные немцами гранаты, засада ответила огнем с нового места. Снова танкисты и артиллеристы били попеременно, словно молотом по наковальне, и подожгли еще один танк.
Минуту спустя пламя ослепило Янека, близкий разрыв швырнул его на дно окопа. Он поднялся, смахивая с глаз песок. Орудие гвардейцев молчало, слышно было только пушку Семенова. На границе просеки с засекой появился еще один танк с длинным пушечным стволом. Янек увидел его и узнал в нем "пантеру". Короткой очередью он сразил две тени, бежавшие рядом. В то же мгновение на лобовой броне "пантеры" сверкнул огонь и погас. Танк резко повернулся на месте, тут же получил еще один бронебойный снаряд от Василия и замер.
Кос смотрел в ту сторону, ожидая, когда этот танк загорится, но пламя не вспыхнуло. Зато он увидел, как поднялась крышка и из люка быстро выскочил гитлеровец и спрятался за броней. Янек понял, что теперь нужно делать, и прижался щекой к прикладу пулемета. Второй и третий фашисты появились одновременно и тут же упали, прошитые очередью. Четвертый вылез через нижний люк и исчез за пнем, но не выдержал, бросился бежать и упал после выстрела Янека. Пятого Кос не увидел. Может быть, он убежал раньше, а может, остался в танке.
Атака захлебнулась, все утихло. Бойцы снова продвинулись вперед, на прежние позиции; сначала - пехотинцы, потом - танк Василия. Тут же принялись откапывать засыпанные ходы, осторожно оттаскивали нападавшие толстые ветки, чтобы не затрудняли обзор впереди. Трое солдат остались около разбитой пушки, чтобы похоронить артиллеристов.
Месяц торопливо уплывал на запад. Холодные струи воздуха, опускавшиеся сверху, и влажный запах трав подсказывали Янеку, что рассвет близок.
С противоположной стороны засеки простучала очередь, потом где-то намного левей бабахнула танковая пушка, и снова стало тихо. Даже самолеты, казалось, задремали на аэродромах: небо было пустынное и в нем ни одного звука. За бором догорал пожар.
Старшина подошел к Янеку, прислонился спиной к стенке окопа и закурил толстую самокрутку, пряча огонь в руке. Делая затяжку, он наклонял голову, и тогда Кос видел его лицо, освещенное снизу красным светом цигарки.
- А я тебя в темноте и не распознал. Как все-таки мундир меняет человека. Это уже Федя, телефонист, сказал мне, что знакомого встретил. Значит, настоял на своем? Решил попасть на фронт и попал. - Старшина привычным движением руки пригладил усы. - Я тебе говорил, помнишь, чтобы ты во все глаза глядел, как на фронт прибудешь. Гора с горой не сходится, а человек с человеком... Ну а отца еще не нашел?
- Нет, не нашел... О вас я тоже ни у кого не мог спросить. Я ведь даже вашей фамилии не знал.
- Черноусов моя фамилия. Запомнить легко: усы у меня на самом деле светлые, а по фамилии черные. Расскажи-ка о себе, как живешь, как воюешь.
Янек начал рассказывать об экипаже, о бригаде.
Впереди них небо сделалось темно-синим, а сзади хотя и не начало розоветь, но стало понемногу проясняться, приобретать теплые тона. И тут Янек услышал, как люк танка открылся и кто-то спрыгнул на землю. Он пригнул голову и посмотрел - снизу было лучше видно.
- Гражданин поручник, я здесь, - отозвался Янек, узнав по движениям Василия.
- Янек? Где старшина?
- Я здесь.
- Знаете, мне кажется, стоит посмотреть, что в этой "пантере". Может, удастся чем-нибудь воспользоваться.
- Ясно, товарищ поручник. Сейчас скажу нашим, чтобы случайно не постреляли.
- Хорошо... Пойдешь со мной, Янек. Подползем. Я первый, ты за мной следом.
- Я первый. Я лучше это умею в лесу.
- Ну ладно. Только будь осторожен.
Обойдя свой танк, они стали осторожно красться от дерева к дереву. Добравшись до засеки, легли на землю и некоторое время прислушивались.
Подбитый танк неподвижно чернел в каких-нибудь ста метрах впереди них. Видно было высокую корму, разбитую внизу и задранную вверх, часть повернутой башни, а рядом с танком свернувшуюся, как уж, гусеницу. Немного ближе чернели два вырванных из земли пня и воронка от артиллерийского снаряда.
Янек, чуть приподняв голову, внимательно осматривал местность. Он уже решил, как будет ползти через заросли папоротника, минуя воронку слева от деревьев. Он обернулся и подал знак Василию. Поручник кивнул головой: можно продвигаться.
Янек отправился в нелегкий путь. Держа левой рукой за ствол ручной пулемет, он подтянул колено правой ноги под себя, выбросил вперед правую руку, затем медленно перенес на нее всю тяжесть тела и снова повторил то же движение, только теперь поджал под себя левую ногу, вытянул вперед левую руку с оружием, перенес вес тела на левый бок. Таким способом он преодолел полметра из ста.
Он полз медленно, не торопясь, но ритмично и упорно, так, как учил его Ефим Семенович, когда они подкрадывались к выслеженному зверю на склонах горы Кедровой. Янек ощущал поверхность земли всем телом, выбирал места поровнее, избегая прижимать сухие сучья, которых в лесу всегда много и которые всегда ломаются ночью с громким треском, похожим на выстрел. Он старался сильнее прижаться к земле, голову почти не поднимал. Росистые стебельки травы лизали его в щеки своими влажными язычками.
Вдруг низко, почти над самой головой, просвистел рой пуль, застучал сзади по деревьям. Замерев, Янек слушал, как отлетает от стволов высохшая кора.
"Заметили или случайно стреляли?" - тревожно подумал он.
Выждав еще немного, он слегка приподнял голову и осторожно раздвинул перед собой сухой кустик мышиного гороха. Затрещали стручки. И снова все тихо.
"Значит, не заметили. Стреляют, чтобы не дать захватить себя врасплох или чтобы не заснуть", - подумал Янек.
Он почувствовал прикосновение руки Василия к его сапогу - поручник давал ему знак ползти дальше.
"Все в порядке, - подумал Янек, - зверь бы учуял, а человек не такой бдительный".
Он снова пополз, миновал заросли папоротника, затем пни и наконец, уже ощущая капли пота на лбу, оказался в тени танка. Лежа за разбитой, съежившейся гусеницей, он задержался на минуту и двинулся дальше, освобождая место поручнику.
Янек поднял голову, чтобы посмотреть, близко ли Семенов, и по другую сторону стальных звеньев гусеницы, рядом, увидел человека. Он лежал на спине, правая рука неестественно вывернута и придавлена телом, голова прижата к гусенице, светлые волосы рассыпались по металлу. Было достаточно светло, чтобы разглядеть его моложавое лицо, струйку крови, застывшую в уголке губ, и темную полосу, пересекавшую наискось грудь.
Янек вдруг почувствовал, как горячая волна крови прилила к голове, а к горлу подступила тошнота. Это не было мишенью, силуэтом, безликим бегущим гренадером, пойманным на мушку. Это был человек. Человек, одетый в чужой мундир.
В трех шагах виднелась тень Василия, который подполз вплотную к танку, прижавшись ухом к броне, послушал, что делается внутри, а потом обернулся и шепнул:
- Приготовься прикрыть меня на всякий случай.
Янек собрал все силы, выдвинул пулемет вперед и стал наблюдать за противоположной стеной леса. Краем глаза он все же смог увидеть, как Василий, вытащив нож, взял его в зубы, ухватился руками за высокий борт танка, подтянулся, одним прыжком достиг башни и через открытый люк головой вниз проскользнул внутрь. Он учил их всех пролезать в танк таким способом: при этом тело не отрывается от брони, а, наоборот, прилипает к ней, как улитка к листку.
Кроме шума крови в висках и стука собственного сердца, Янек ничего не слышал. Вокруг царила тишина. Казалось, что она будет длиться очень долго, но прошло, наверное, не больше тридцати - сорока секунд, как внутри танка раздалось постукивание по броне: раз-два-три, пауза, раз-два-три, пауза, раз-два-три.
- Влезай, - услышал он шепот. - Подай пулемет.
Янек перевел предохранитель, подкрался к танку и, укрываясь за его броней, протянул сначала оружие, затем сам взобрался наверх.
- Прыгай, - шепнул Василий.
По примеру своего командира Янек нырнул в люк вниз головой, прямо на плечи Василию. Тот подхватил его на лету и поставил рядом с собой.
- Никого нет. Танк пустой, еще теплый... - тихо произнес командир.
Янек пошатнулся, оперся спиной о пушку. Пот холодил ему лоб, каплями скатывался по спине.
- Что с тобой? - встревожился Василий.
- Немец.
- Где?
- Около гусеницы лежит убитый.
- Тогда все в порядке. Мертвый уже никому зла не причинит, - буркнул поручник.
- Да это же я его из пулемета, прямо в грудь. И теперь он лежит там, молодой такой, светловолосый.
- Понимаю, - вздохнул Василий и с минуту помолчал. - Не мы начали эту войну и не вы. Они начали. Помни о своей матери, о Майданеке, о плюшевом мишке с оторванной лапой и вырванным глазом... Мы вспомним, что они люди, когда закончим войну и отберем у них оружие. Сейчас нельзя, - объяснял он мягко, а потом вдруг, без всякого перехода, добавил резко и твердо: - Внизу, рядом с сиденьем водителя, найди аварийный люк и открой его. Как сделаешь, скажешь.
Янек, шаря руками в темноте, долго искал. Он слышал, как Василий щелкает орудийным затвором, проверяя, в порядке ли он.
- В порядке, - пробормотал он - Ну как там у тебя?
- Сейчас, - отозвался Янек.
Он нащупал наконец ручку, толкнул стальной круг и, просунув голову в отверстие, посмотрел, есть ли необходимый просвет и можно ли выбираться наружу.
- Готово, - сообщил он.
- Теперь сложи все снаряды, чтоб они у тебя все под рукой были.
Танк, видно, уже давно вел бой. Оба убедились в этом, когда проверили ящики и нашли всего двадцать один снаряд. Пересчитали их еще раз, срывая колпачки предохранителей.
- Двадцать один.
- Все равно попробуем. Посмотри пока, куда ему влепили, а то потом не будет времени. - Василий показал Янеку на две пробоины.
Подкалиберный снаряд пробил оба борта. В одно отверстие проникал голубой свет, а сквозь второе, входное, виднелось розовеющее на востоке небо. Снова со стороны немцев застучал пулемет и быстро умолк. Оба припали к перископам. С минуту стояла тишина, потом вдруг между деревьями почти одновременно в двух местах блеснул огонь. Эхо разнесло по лесу гром пушечных выстрелов.
- Наша взяла, вышли как по заказу! - произнес Василий неожиданно громко и приказал: - Заряжай!
Теперь им уже незачем было скрывать свое присутствие. Развернув ствол пушки в ту сторону, откуда стреляли, он припал к прицелу и ждал, когда Янек щелкнет замком затвора.
- Готово, - сказал Кос, закрывая затвор и отпрыгивая в сторону под защиту брони.
Ствол дернулся назад. Возвратный механизм вернул его на место, и из открывшегося замка со звоном выпала дымящаяся гильза.
- Заряжай!
- Готово!
- Заряжай!
- Готово!
Выстрелы следовали один за другим. Снарядов не жалели. После одного из выстрелов Янек припал на мгновение к перископу и увидел, что перед ним, между деревьями, полыхают очаги огня.
- Попал?
Когда выпала очередная гильза, Василий ответил:
- Попал.
Янек считал про себя выстрелы: шестнадцатый... семнадцатый... После девятнадцатого корпус танка вздрогнул. Толчок был настолько сильным, что Кос едва не уронил снаряд.
- Попали! Но броня крепкая, рикошетом пошло! - крикнул Семенов. - Заряжай быстрей!
- Предпоследний.
Василий выстрелил и, нажав на спуск пулемета, выпустил всю ленту.
- Заряжай последний и давай вниз.
Янек закрыл замок затвора и, не дожидаясь выстрела, прыгнул вниз. Тут он вспомнил о пулемете переднего стрелка, снял его, просунул ствол как можно дальше вправо и, нажав на спуск, прострочил наугад, пока хватило патронов.
Затем он свернулся так, как это делают дети, когда хотят перекувырнуться, оперся плечами об опущенную плиту аварийного люка и скатился по ней на землю, лег на живот, быстро выполз из-под танка и остановился только в глубокой колее, оставленной гусеницами. Обернулся, посмотрел назад. Он часто дышал, широко открыв рот, жадно глотая влажный и чистый воздух, выдыхая пороховую гарь, душившую его внутри "пантеры".
Внезапно он оцепенел от страха: через верхний люк и щели под башней выбивался черный дым.
"Все-таки подожгли", - мелькнула у Янека мысль.
Он хотел было броситься на помощь командиру, но в этот момент увидел высунувшуюся из-под танка голову, затем плечи Василия, и вот уже поручник лежал на земле рядом с ним.
- Эх ты, вояка. Мне, что ли, за тобой носить пулемет? - Он протянул ему оружие. - Давай побыстрее отсюда.
Лес на стороне немцев был окутан дымом. Советские пехотинцы строчили из автоматов и пулеметов. Елень и Саакашвили прикрывали отход товарищей огнем из танка. Янек и Василий уже не ползли, а длинными прыжками, от укрытия к укрытию, преодолели открытое пространство, достигли деревьев и уже под их защитой бегом вернулись в окоп.
- Чистая работа, - приветствовал их старшина Черноусов. - Но вам повезло, что фашисты вылезли прямо на передний край. Уже три танка на вас прут, а один - на наших артиллеристов.
Подожженная Семеновым "пантера" все сильнее окутывалась дымом, черные клубы заволакивали засеку, и вдруг танк вспыхнул ярким факелом. И сразу же, будто по сигналу, прекратилась стрельба с обеих сторон.
Небо стало светлым, на востоке порозовело. Лучи солнца упорно пробивались сквозь пелену дыма.
- Василий, ты про пулемет никому не скажешь? - шепнул поручнику Кос.
- Не скажу, - также тихо ответил поручник.
- Не говори.
Янек прочитал похвалу в глазах старшины, стоявшего рядом в окопе, но этого ему было мало. Хотелось еще похвастаться тому, другому солдату, который помнил его еще с осени прошлого года, с того времени, когда он в ватнике и енотовых рукавицах ехал на фронт, имея единственное направление - клочок газеты - и единственную рекомендацию - тигриные уши, спрятанные в кармане на груди. Он хотел похвастаться перед толстощеким Федором, знакомство с которым началось с драки, спросить его, считает ли он и теперь, что он, Янек, не должен быть на фронте, что его нужно отправить домой. Янек выглянул из-за плеча старшины и посмотрел в сторону, где окоп делал поворот.
- Куда пошел телефонист?
Старшина не ответил. Он отступил на два шага от того места, где на дне окопа что-то лежало, накрытое зеленой накидкой, наклонился, приподнял ее. Янек увидел бледное лицо Федора, с синеватыми тенями под глазами.
Черноусов объяснил:
- Как вы начали стрелять из пушки, он вылез на бруствер. Я ему говорю: "Слезай!", а он отвечает: "Посмотрю, как воюет этот парень, который меня тогда боднул..." Немцы вам ответили, и его осколком сразу, под самое сердце...
Янек смотрел, широко раскрыв глаза, и казалось, что он не понимает смысла произносимых Черноусовым слов.
- Как же это?
- Да вот так, просто.
Чувствуя, что слезы набираются под веками, Янек отвернулся.
- Капрал Кос, к машине! - приказал Василий и, пройдя мимо Янека по окопу, шепнул ему: - Вытри щеки, гвардия смотрит.



12. Новое задание

В учебнике истории какая-нибудь битва преподносится читателю как шахматная партия, и, возможно, еще проще. Ученик восьмого класса легко подскажет Ганнибалу:
- Пора вводить в бой слонов, послать конницу в обход.
Выслушав совет учеников десятого класса, Наполеон без труда выиграл бы битву под Ватерлоо. Спустя несколько лет после окончания войны мы обычно уже знаем точно о силах и действиях обеих сторон, об огневых позициях артиллерии и коварных оврагах, пересекавших поля.
Но сейчас, когда битва еще в самом разгаре, она напоминает матч боксеров с завязанными глазами. Штабы фронтов и армий приблизительно знают о передвижении дивизий противника. Неустанно действует наземная и воздушная разведка, парашютисты выбрасываются с рациями в тылу врага и ведут наблюдение за его маневрами, партизаны пересылают сведения, служба радиоперехвата расшифровывает секреты врага. Однако уверенность в том, что готовится новый удар, появляется только тогда, когда крупные соединения начнут перегруппировку. Зато в это же время трудно обнаружить более мелкие подразделения - роты и батальоны.
Как узнать, не подходит ли к линии фронта скрытая стеной леса и маскируемая грохотом ведущих огонь батарей рота танков, не приближается ли незаметно мотопехотный батальон? Кто скажет, куда в следующую минуту будет вдруг наведена сотня стволов и на какую цель обрушат свой смертоносный груз подлетающие эскадры бомбардировщиков, в каком направлении и когда будет нанесен удар? Может, на часах вражеского командующего как раз приближается момент, на который назначена атака; может быть, остались до ее начала считанные минуты, а то и секунды?
В определенном месте к определенному времени враг старается сосредоточить превосходящие силы, обрушить массу огня и стали, прорвать фронт обороны и выйти в тыл.
В то время когда где-то стягивается танковый кулак, в других местах проводятся демонстративные атаки или же царит тишина, если только это слово применимо для определения такой обстановки, когда над головой проносятся снаряды и то и дело по брустверу, словно когти коварного тигра, царапают свинцовые струи, выпущенные из автоматического оружия. Так вот, о подобной обстановке в военных сводках обычно сообщается, что на таком-то участке фронта ничего существенного не произошло. И солдаты называют такие дни затишьем.
Именно такое затишье наступило на лесистой высоте, где, заняв позиции вокруг танка поручника Семенова, оборонялась рота, командование которой принял после гибели ее командира гвардии старшина Черноусой. Впереди позиций обороняющихся, невидимый за лесом, догорал пожар. В сторону переправ шли эскадры бомбардировщиков и сбрасывали над Вислой свой груз тротила, проносились со свистом снаряды и разрывались в тылу, блокируя перекрестки дорог. Сзади, где-то в глубине леса, захлебывались пулеметы и грохотали орудия. С противоположной стороны засеки время от времени стреляли, автоматчики и пулеметчики отвечали огнем. А в общем все-таки стояла тишина.
На завтрак танкисты ели консервы и хлеб, запивали несколькими глотками воды. Ее было мало, только двухлитровый термос, привезенный в танке. Становилось все жарче и душнее. Августовское солнце палило, его лучи, проникая сквозь крону деревьев, доставали до самой земли. Небо было блеклое, чуть затянутое дымкой, без единого облачка, и, несмотря на горячие просьбы, членов экипажа, даже Василий не мог обещать им дождя.
В танке остался только Елень, дежуривший у орудия и перископов, а остальные вышли из машины и сидели в глубокой яме, которую вырыли под днищем между гусеницами. Неторопливо ведя разговор, вспоминали ночной бой и выражали беспокойство за судьбу остальных товарищей. Знали только от Черноусова, что другие два танка взвода управления стоят на соседних просеках, что они продержались этой ночью, что один из них, под командованием хорунжего Зенека, того самого, который еще в Сельцах набирал новичков в бригаду, подбил бронетранспортер и поджег немецкий средний танк Т-IV.
Время приближалось к полудню, когда Янек, выглянув из укрытия, махнул рукой товарищам и, схватив ручной пулемет, с которым он теперь уже не расставался ни на секунду, шепнул:
- Смотрите-ка, там кто-то крадется.
Все повернули голову в ту сторону, куда показывал Янек, и увидели, что по ходу сообщения от вершины высоты ползет что-то зеленое, похожее на коробку. В конце хода сообщения это что-то поднялось, и они увидели солдата в каске, с термосом на спине, перебегающего от дерева к дереву.
- Эй, союзники, осторожней, а то обед наш прострелите! - крикнул старшина. - Здравствуй, Маруся!
Бойцы выглянули из окопа и тоже крикнули:
- Здравствуй, Огонек!
Девушка ловко спрыгнула в окоп, сняла термос со спины и автомат с шеи. Все, кто были поближе, уже шли к ней с котелками, доставая из-за голенищ ложки, но она остановила их:
- Погодите, не помрете. Есть у вас кто-нибудь раненый?
Не дожидаясь ответа, она направилась к землянке, где сидели раненные в ночном бою автоматчики. Единственный оставшийся в живых из всего орудийного расчета артиллерист, несмотря на полученное ранение в руку выше локтя, не захотел, чтобы его отправили в госпиталь. Девушка сняла с его руки временную повязку, продезинфицировала рану, быстро и ловко забинтовала ее. И только после того как все раненые были перевязаны, она открутила крышку термоса и стала выдавать порции.
- Танкисты, а вы что, есть не хотите? Вам тоже хватит.
Елень, которого позвали из танка, остановился, пристально посмотрел на Марусю, на ее изогнутые, как монгольский лук, черные брови и вздохнул:
- Если б знал, что такая девушка с бинтами придет, сам бы себя поранил...
Саакашвили нагнулся к дереву, возле которого росли лиловые колокольчики, сорвал несколько цветков и, встав на колени, в одной руке протянул котелок, а в другой - букет.
- Для прекрасной девушки прекрасные цветы.
Маруся ничего не ответила ему, только улыбнулась, но, видно, галантность Григория все же тронула ее сердце.
Когда танкисты выскребали из котелков остатки каши и мяса, она присела на дне их окопа рядом с Янеком Косом. Шарик, обычно недоверчивый к чужим, на этот раз положил ей голову на колени и позволил себя погладить.
- Пожалуй, и для собаки можно наскрести.
Она дала овчарке каши с мясом и очень удивилась тому, что та не ест.
- Возьми, - разрешил Янек Шарику.
- Он, оказывается, не просто симпатичный пес, а и умница, - пришла в восторг Маруся.
Снова сев рядом с Янеком, она сдвинула ремешок из-под подбородка и сняла каску. Янек увидел ее коротко подстриженные цвета свежеочищенных каштанов волосы, рассыпавшиеся по лбу.
- Ну, как дела, пулеметчик? Слыхала я, хвалят тут тебя все. Меня Марусей зовут, а еще Огоньком, потому что я рыжая. А тебя?
- Янек.
- Янек? Красивое имя. - Она дотронулась пальцем до нашивок на погоне. - А это что значит?
- Капрал.
- А по-нашему?
- Младший сержант.
- Понятно. Теперь я вижу, что ты не только младший, а даже совсем еще молоденький сержант.
Григорий вздохнул и, оставив Янека с Марусей, полез в танк. Из окопа высунулся артиллерист с перевязанной рукой.
- Для девчат что новое, то и интересное. Ты чего это, Маруся, только с поляками разговариваешь?
- Я не со всеми. С одним.
- Понравился, что ли?
- Очень. - Она погладила Янека по щеке и сказала: - Ну, мне пора. До свиданья...
Девушка закинула за спину пустой термос, повесила на шею автомат и, по-мальчишески подтянув брюки, отошла. Бойцы провожали ее взглядом, когда она перебегала от дерева к дереву. Потом она спрыгнула в ход сообщения и исчезла из виду.
Не прошло и получаса, как на немецкой стороне послышался рокот танкового мотора, а вслед за этим раздались два орудийных выстрела. Снаряды пронеслись вверху и разорвались на гребне высоты.
- Ответим? - предложил Янек.
- Нет. Они хотят, чтобы мы выдали свою огневую позицию. Не забыл, что я вам вчера говорил об обороне? - напомнил Василий Косу. - Пошли к танку, а то Саакашвили будет ворчать на нас.
Еще перед обедом они сняли с себя форму и надели комбинезоны прямо на голое тело, но, несмотря на то, что все люки были открыты, внутри танка было горячо, как в печке. Шарик повертелся, вздохнул несколько раз и, опершись передними лапами на край люка механика, оглянулся на Янека: не разрешит ли тот ему удрать в лес.
- Ты, Шарик, не умничай. Раз всем в танк, значит, всем. - Кос боялся, как бы собаку не задела шальная пуля. - Ложись здесь.
Приняв дежурство от Григория, Янек сел на свое место, надел шлемофон - подарок генерала - и каждые четверть часа включал рацию. На волне бригадной радиостанции царила тишина. Решив проверить, хорошо ли настроился на волну, Янек легко тронул ручку, потом крутнул сильнее и вздрогнул от неожиданности - у самого уха раздался хриплый голос: "Ахтунг! Драй... цвай... айн... Бомбен!" - и сразу же другой по-русски: "Справа противник, иду в атаку, иду..."
Раздался свист, затем быстро застучали мелкие капельки звуков морзянки. И снова раздался голос русского: "Горит!.."
Янек не знал, откуда доходят до него эти голоса: издалека или с близкого расстояния; он не понял, кто горит: то ли говоривший, то ли один из бомбардировщиков.
- Вернись на свою волну, - приказал ему Семенов.
Янек с неохотой снова настроил приемник на волну бригады; на ней опять ничего, кроме треска, шума и попискивания, не услышал. Шарик заворчал, повертел головой и, уткнувшись лбом в колени Янека, часто задышал, высунув язык, похожий на ломтик ветчины. Тяжело было смотреть на него, потому что от этого еще больше начинала мучить жажда. Семенов приказал экономить воду, но ведь Шарик этого не знал, и объяснить ему было нелегко.
- "Береза-пять", "Береза-пять". Я - "Ока". Я - "Ока"... - Голос Лидки, дежурившей у бригадной радиостанции, был приглушен расстоянием. Она еще раз повторила: - Я - "Ока", прием, прием. - И снова наступила тишина.
С того времени, как Лидка вернула Янеку рукавицы, он видел ее несколько раз издалека и неизменно в сопровождении офицеров из штаба или хорунжего Зенека, но ни разу с ней не разговаривал. Сейчас у него уже и в помине не было рукавиц, которые она носила, потому что он отдал их вместе с другими ненужными вещами старшине штабной роты. Позывные "Береза-пять" относились не к ним, но Янек воспринял их как предупреждение. Он протер глаза тыльной стороной ладони, смахнул со лба капли пота, поудобнее уселся на сиденье.
Тишина в эфире длилась еще несколько минут, затем снова послышался писк и треск. Отозвался мужской голос, но слов нельзя было разобрать. Кто-то кого-то вызывал. Янек слегка повернул ручку и услышал:
- Я - "Береза-один", внимание...
- Слышу, "Береза-три"... "Береза-два" слышит.
- Я - "Береза-один", от левого вперед... Левый, быстрей... Перед тобой...
- Вижу... Готов.
- Механик, спокойнее... Огонь! Готов.
- "Береза-два", попал.
- Притормози, заряжай подкалиберным.
- Два горят.
- Третий готов.
- Попадание в гусеницу, горят баки!
- С машины.
- Заряжай, заряжай... О черт!
- Я - "Ока", я - "Ока". "Береза-пять", слышишь...
Голоса стихли, ушли куда-то дальше, и вдруг отчетливо прозвучало:
- Огурцы на грядке, у края леса, вправо пять от трубы...
Кто-то застучал по броне и крикнул:
- Ребята, воды хотите?
Над люком показалось лицо Черноусова. Обеими руками он протянул каску, до краев наполненную водой.
Василий поблагодарил старшину и взял у него каску. Передавая ее друг другу, все по очереди пили по пяти глотков, а другие считали - чтобы было по справедливости. Вода была теплая, с болотным привкусом, который долго потом оставался во рту. Остатки воды отдали Шарику, который быстро выхлебал ее, ворча от удовольствия.
- Василий, ты слышал?
- Слышал. "Береза" - это третья рота.
- Они бой вели. Что с ними стало?
- Неизвестно, но, думаю, жарко было.
- У нас тишина. Может, там мы были бы нужней.
- Может быть.
Как бы в ответ на это замечание о тишине они услышали звук, похожий на скрежет огромных старых часов, с заржавевшими колесиками и пружинами, не заводимых много лет. Елень, сидевший на ящиках со снарядами, вскочил и быстро захлопнул все люки. И вовремя: в следующее мгновение один за другим загремели взрывы.
- Это химический миномет, небельверфер по-ихнему, - пояснил Густлик. - Знаю я этого черта, разглядывал его поблизости. У него шесть стволов. Вместе соединены. А как начнет лупить, так уж лупит вовсю.
Залп, ударивший впереди, был только сигналом. Теперь немецкие минометы начали лаять, как собаки в деревне на проезжающую по улице машину. Они лаяли то слева, то справа, будто распаляя друг друга, а огонь их, видимо корректируемый наблюдателем, искал окопы в лесу и неуклонно приближался.
Осколки, сначала редкие, теперь часто клевали по броне, стукались со звоном и отлетали, гудя, как шмели.
Запахло землей и пылью. Вдруг весь танк встряхнуло. В уши ударила волна грохота.
- А вот и нам попало, - нарушил молчание Саакашвили и добавил одну из немногих выученных им польских фраз: - Нех их холера...
- Ничего, - спокойно произнес Василий. - Это не самое страшное. У нашего коня крепкая шкура.
- Я выйду посмотрю, - забеспокоился механик. - Кажется, по жалюзи мотора ударило.
- У тебя они закрыты?
- Да.
- Тогда подожди, пока не кончат.
- Добрый конь, - повторил Янек. - Надо бы наш танк как-нибудь назвать.
- Может, Гнедым? - предложил Елень. - У моего старика был Гнедой, не крупный, но добрый, выносливый...
- Ну нет... Гнедой к танку не подходит, - запротестовал Кос.
- У Александра Македонского коня звали Буцефал, - улыбнувшись, заговорил Василий, - а у рыцаря Роланда во время битвы в Ронсевальском ущелье был Вейлантиф, быстрый аргамак...
- Вот и нам надо назвать наш танк как-нибудь возвышенно или как человека.
- Уж ты бы точно назвал его или Лидкой или Марусей, - съязвил Елень.
- Тише, - перебил его Василий. - Хватит разговаривать, послушайте.
Мины рвались реже и намного левее. В паузах между разрывами все услышали негромкий рокот.
- Это не танк, - с уверенностью заявил Елень.
- Погоди, опять ничего не слышно, - остановил его Василий. - Может, это только нам показалось.
С правого борта, со стороны леса, кто-то застучал по броне.
- Ну, чего надо? - заорал Елень. - Не лезьте хоть, когда мины рвутся.
- Откройте! - раздался знакомый мелодичный баритон.
- Вот так так! - только и мог произнести растерявшийся Елень, но тут же поспешно бросился открывать люк. - Пан генерал шел под такой пальбой...
Командир бригады стоял на броне со своей неразлучной трубкой в руке и улыбался.
- Ничего страшного, в меня не попадет. Я хотел бы с вами потолковать, но я не один. Может, залезем в танк? Разместите еще двоих? Толстого и худого.
Генерал, несмотря на свою полноту, ловко забрался внутрь башни, а вот второму, щуплому крестьянину в пиджаке, пришлось помочь, потому что он повис в люке и никак не мог нащупать ногами опору.
- Хвала господу, - приветствовал он танкистов, не видя их из-за темноты, царившей в танке.
- Во веки веков, - вежливо ответил Густлик, включая освещение.
Теперь они увидели, что голова крестьянина тронута сединой и он, видно, не брился несколько дней. Седеющая щетина торчала на подбородке и на худой жилистой шее.
- Ой, тесно как тут у вас, - удивился он.
- В тесноте, да не в обиде. Воевать с нами собираетесь? - Елень покровительственно похлопал его по плечу.
- Ой, осторожно, пан, помаленьку - взмолился крестьянин. Затем стал рассказывать. - Когда русские пришли к нам в избу и сказали, что будут отходить, мы с женой как раз хлеб пекли. Жалко было оставлять, и мы подождали, пока допечется, а потом, как немец начал бить, мы горячие буханки в мешок покидали, моя старуха взяла корову за веревку - и давай бог ноги. Со страху ничего не соображал. А когда попали мы к нашим, я пана генерала встретил, и пан генерал приказал посадить на грузовик, который за снарядами ехал, мою старуху с коровой и отвезти за Вислу, я ей мешок с хлебом отдал. Еще сейчас чую, как спина от горячих буханок горит. Мне ее одна солдатка жиром смазала. Я бы тоже поехал за Вислу, но, раз нужно помочь, я с радостью.
Генерал, не перебивая крестьянина, раскрыл планшетку, положил ее так, чтобы свет падал на карту, и сказал:
- Хочу вас ввести в курс дела. Вот посмотрите.
Танкисты и крестьянин склонились над картой, следя за кончиком остро очиненного карандаша генерала.
- Немцы любой ценой хотят ликвидировать этот плацдарм. Они перебросили новые силы из-под Варшавы. Вчера в полдень танковая дивизия "Герман Геринг" прорвала фронт. Вот здесь, в этом месте. Гитлеровцы ворвались в лес, вбили клин между двумя советскими дивизиями, захватили деревню Студзянки, фольварк и кирпичный завод...
- Я сам из фольварка, мы там хлеб пекли, - вставил слово крестьянин.
- Затем ночью немцы произвели перегруппировку и нанесли удар в восточном направлении, через лес, - продолжал генерал, - но напоролись прямо на ваши засады и на танки первой роты. Вы их задержали, сами знаете об этом не хуже меня. С рассветом фашисты двинулись вдоль речки Радомки, захватили Ходкув, но наша вторая рота отбросила их. После полудня они двинулись от Студзянок в северном направлении. Третья рота атаковала их во фланг.
- Мы слышали, - оживился Кос. - По радио слышали.
- Они двинулись без разведки, без пехоты, у них не было времени на подготовку. На войне не всегда так, как в уставе, Тараймовича убили, Гаевского, Дацкевича, Гуславского... Я даже не обо всех еще знаю. Наши понесли большие потери, но "Геринга" все-таки остановили. Завтра утром на том берегу уже будет второй полк, и мы сможем атаковать.
Шарик, который уже давно лазил вокруг, наконец пробрался между Еленем и Косом и высунул морду над картой. Одно ухо опустил, другое насторожил и, глядя в лицо генералу, внимательно слушал.
- Я хотел сначала обрисовать вам общую обстановку. Но для вас есть особое дело. Посмотрите вот сюда. - Генерал показал на карте обозначенный красным карандашом кружок на юге за линией немецкого фронта. Отовсюду в сторону этого кружочка были направлены острые темно-синие стрелки. - Здесь дерется окруженный батальон гвардии капитана Баранова. Они бьются уже два дня, так как получили приказ не отступать ни на шаг. Теперь, когда они уже выполнили задание, нужно помочь им прорваться к своим. Еще слышно, как они ведут бой, но у них уже мало боеприпасов, связь с ними прервана. Если останутся там, все погибнут. Надо помочь. Как вы думаете?
Генерал внимательно посмотрел на лица танкистов, переводя взгляд с одного на другое. От маленькой электрической лампочки сверху падали тонкие длинные полоски теней. Янек молча кивнул, а Елень сказал:
- Так точно.
Саакашвили почесал голову и произнес одно слово:
- Ясно.
- Надо к ним пробиться, - предложил Семенов.
- Есть план, - продолжал командир бригады. - Два танка взвода управления обозначат атаку вот на этой просеке, поднимут шум, отвлекут огонь на себя. В это время вы без десанта двинетесь через лес. Немцы воюют по картам, а мы на своей земле знаем больше дорог, чем можно обозначить на карте... Теперь вам слово, пан Черешняк, только не спешите.
Крестьянин потер щетинистую щеку.
- Значит, так. Идти надо по тропинке возле трех молодых буков, что у просеки стоят, а там сразу орешник начинается. Пойдешь прямо - будет одна полянка, потом другая, третья, но третья с болотом, ее слева надо обходить, и сразу взгорок небольшой, на нем ежевики много. За взгорком лес уже кончается, а только кустики такие, песок, можжевельник. Оттуда видно сосновый бор, тот, что Эвинувом называют, и три халупы стоят в ряд у дороги. Это там...
- Повторите еще раз, - попросил генерал.
Крестьянин повторил.
- Здорово вы этот лес знаете, - похвалил Елень. - Лесником, наверно были?
- Нет, я сам из Студзянок. А лес знаю, потому что мы всегда в пущу за дровами ходим. Пан граф, стало быть, пан Замойский Станислав, царствие ему небесное, уже семнадцать годов будет, как на аэроплане разбился... Так, значит, пан граф не дозволял, а мы в лес за дровами все равно ходили. Только мы не просеками, а тропкой возле трех буков да прямо через орешник, чтоб лесничему, значит, на глаза не попадаться...
- Поручник Семенов, сейчас на моих часах семнадцать двадцать семь.
- Так точно, семнадцать двадцать семь. - Василий поднес руку к лампочке, перевел чуть-чуть минутную стрелку на своих часах.
- Сюда подойдет наш взвод противотанковых ружей, чтобы помочь гвардейцам, а вы быстро отъедете за высотку и дальше на край сто двенадцатой лесной делянки. Там на поляне вашу машину заправят, вы пополните свои боеприпасы и направитесь к трем букам, о которых только что слышали. Те два танка начнут без десяти семь. Огонь оба откроют одновременно, а вы подождете, пока эта каша как следует не заварится, и после сразу вперед! Придется вам поспешить, чтобы засветло выйти к цели, иначе если не немцы, то окруженные гвардейцы вас в темноте подобьют. Мы не можем предупредить капитана Баранова.
- Так, стало быть, если опоздаем, то подобьют? - со страхом спросил крестьянин.
- Да, пан Черешняк.
- Своих не распознают?
- Немцы, когда русский танк захватывают, тоже на нем воюют, - объяснил Елень.
В этот момент они услышали, что снаружи кто-то взобрался на броню.
- Танкисты! - раздался голос Черноусова. Ему открыли люк. - Ваши противотанковые ружья подоспели, и как раз впереди нас немцы подожгли что-то, дымит на всю просеку. Это вам на руку, не теряйте времени, пока ничего не видно. Спасибо, что помогли. До свиданья.
Все по очереди пожали ему руку. Последним попрощался со старшиной генерал. Черноусов спрыгнул на землю, остановился на бруствере окопа и приложил руку к каске, отдавая честь. И только когда зарокотал мотор танка, он опустил руку и, как всегда, пригладил усы.
Двинулись задним ходом, внимательно наблюдая через прицелы и перископы. Отходили медленно, готовые каждую минуту открыть огонь. И только когда высотка укрыла их от наблюдения со стороны противника, развернулись и пошли быстрее, уже по просеке. За ними ехал генеральский виллис с шофером и двумя автоматчиками, задевая серебристой антенной радиостанции за низкие ветки деревьев.
Вскоре свернули влево к полянке, где увидели танк, заправлявшийся горючим, и грузовик с боеприпасами. Командир стоявшего под заправкой танка, худощавый хорунжий Зенек, махал им рукой, показывая, где нужно остановиться.
Янек с неприязнью посмотрел на него. Он не забыл, что хорунжий когда-то не хотел взять его в бригаду, а кроме того, вокруг Лидки крутился, масло и печенье ей носил из дополнительного офицерского пайка, который в экипаже Семенова делился поровну между всеми. Да и придирчив слишком был в мелочах, требовал, чтобы ему честь отдавали, докладывали по всей форме, а это среди танкистов считалось уместным только в торжественных случаях, но не каждый день.
Машина остановилась, и Семенов первым спрыгнул на землю.
- Чего он хочет? - буркнул Кос, обращаясь к Григорию и показывая на хорунжего Зенека, который подошел в это время к Семенову, стал по стойке "смирно" и отдал честь поручнику.
Чего хотел хорунжий, они не узнали, потому что нужно было немедля приниматься за дело, а оба офицера разговаривали в полусотне шагов от них.
- Мне уже все известно, - говорил в это время хорунжий Семенову. - Тяжелое дело тебе предстоит. Удачи вам!
- Вообще война - штука нелегкая. У тебя тоже ведь трудное задание. Придется огонь на себя отвлекать.
- Какое может быть сравнение! Мы пошумим, постреляем и вернемся, а вам в тыл нужно прорываться, прямо в пасть "тиграм" и "пантерам"... Полчаса назад мой механик поймал в лесу курицу, насмерть перепуганную. Я отдал ее автоматчикам, чтобы ощипали и сварили. Скоро бульон будет готов. Слушай, Василий, у меня к тебе большая просьба: давай поменяемся. Я генералу скажу, попрошу, чтобы меня послал.
- Погоди, это почему же?
- Да так... Понимаешь, ты сюда пришел, чтобы учить нас, а война идет на нашей земле.
- Не хотел бы я быть таким инструктором по плаванию, который ходит по берегу и боится замочить ноги, а обучающихся толкает на самую глубину. Исключается. Больше не будем об этом говорить. - Последние слова Семенов произнес строго, твердо, но тут же улыбнулся, схватил хорунжего за плечи и добавил: - Спасибо тебе, Зенек.
Тем временем экипаж трудился. Елень, как самый сильный, носил один за другим ящики со снарядами для танка и патронами для окруженных гвардейцев. Григорий подавал их стоящему на броне крестьянину, а тот осторожно опускал в люк, где Янек принимал груз. Механики из роты технического обеспечения заливали горючее и масло в баки, техник ходил вокруг танка, осматривал звенья гусениц и бандажи опорных катков.
Генерал, заметив возвращающегося к машине Василия, крикнул:
- Теперь все на месте, поехали, нам уже пора, да и пан Черешняк уже замаялся.
Крестьянин неловко слез на землю, подошел, застегивая свой потертый пиджак, и, остановившись в двух шагах перед командиром бригады, повторил:
- Нам пора, пан генерал. - Однако с места не двинулся и кистью руки провел вверх и вниз по заросшей щетиной щеке.
- Мы уже едем. О чем вы еще там думаете? - спросил генерал.
- Да я думаю, найдут ли они эти три бука. Ведь нездешние же они.
- Как-нибудь найдут.
- Я бы мог сам показать.
- А спина не болит?
- Болит! Так ведь все равно, что тут стою, что туда поеду.
- Может, вы и правы, и было бы не худо...
- А вы бы, пан генерал, дали бы мне какую-нибудь бумагу, чтобы потом мне лесу получить. Халупу новую поставить. А то ведь нашу избу сожгли.
- Бумагу на лес дадим. И землю тоже получите.
- Русские, что у нас были, тоже так говорили. Только что ж чужую землю обещать! Разве ж графиня их послушается?
- Это не русские, это наше правительство так говорит. Батраки получат землю.
- Так это правда? В прошлую войну тоже обещали, а не дали.
- А теперь дадут. Это точно.
- Может, и правда... Если б мне эту бумагу, я бы до буков провел вас, а вот дальше...
Крестьянин задумался, опустил правую руку и теперь левой стал тереть другую щеку.
- Что дальше, пан Черешняк?
- Мне так кажется, что дальше они с пути собьются. Надо бы их проводить до можжевельника.
- Там уже немцы.
- Знаю, что немцы. Но ведь я бы в этой машине ехал. Только вы уж мне за это еще чего-нибудь...
Шарик, встретивший знакомых, успел тем временем чем-то поживиться и вдоволь налакаться воды из воронки, оставленной артиллерийским снарядом. Увидев, что его экипаж работает, он подбежал к генералу и, обрадованный тем, что ему можно не сидеть в танке, начал ласкаться. Генерал погладил его, потом, протянув одному из автоматчиков левую руку с трубкой, сказал:
- Подержи. Собаки дым не выносят. - И второй рукой стал гладить Шарика, о чем-то думая. - Что же вам еще пообещать, скажите. Ну что? Поросенка или, может, деньги? - продолжал он разговор с крестьянином.
- Да что я, на ярмарке, что ли? "Деньги или поросенка!" - возмутился Черешняк. - Винтовку бы дали.
- А стрелять умеете?
- А то как же! В первую мировую войну я был совсем молодой, за царя Николая воевал. Да я и без этого сумел бы. Мы здешние, народ лесной, стрелять умеем, хотя кто и в войске не служил.
- Хорошо. Доедете с ними, а как вернетесь?
- Обыкновенно, на своих двоих.
- А немцы?
- Раз уж меня лесничий ни разу не поймал, то и немцу не удастся. А если и увидит, так у меня же винтовка будет. Немец страшный, если он с винтовкой, а пан генерал, к примеру, с одними голыми руками. А если, к примеру, у пана генерала тоже винтовка, то немец уже не такой страшный. В общем, у меня с фашистами счеты...
Крестьянин не закончил, потому что вдруг вспомнил, как весной прошлого года немцы забрали у них поросенка, и такая его злость взяла, что уже не мог больше выдавить из себя ни одного слова.



13. В тыл врага

- Это те буки?
- Хорошо, если бы те самые. Только вроде бы рановато им быть. Что-то быстро доехали.
- Ну-ка посмотрите, отец, - предложил Елень, приоткрывая люк. Он приподнял старика, чтобы тот мог выглянуть наружу, и еще раз спросил: - Это те самые или другие?
- Те самые, хотя мне было показалось, что рано им быть, а теперь вот вижу: они.
- В бою вам, отец, придется в танке сидеть, а то, чего доброго, подстрелят вас. Привыкайте через перископ смотреть.
- Вот сюда?
- Да, в это стеклышко. Оно перископом называется. Стадо быть, что к чему, мы теперь знаем, это самое главное, и как начнем от костела, то дальше дело пойдет.
Замаскированные укрепленными на броне ветками, они остановились в конце поперечной, проходившей с востока на запад просеки. В танке было тесно. Все свободное пространство заполняли боеприпасы, под ногами лежали поставленные на ребро ящики с патронами. Перед самым отъездом офицер-сапер навязал им к тому же два больших ящика с минами, упорно твердя при этом, что они пригодятся. И уж совсем стало тесно в танке, когда было решено, что и Черешняк поедет. Он встал в башне справа, впереди Еленя. Ему надели на седую голову шлемофон, чтобы мог все слышать и предупредить, если вдруг собьются с дороги. Крестьянин доставил немало хлопот: он долго не мог понять, что не надо кричать, что можно спокойно говорить и что, несмотря на рев мотора, его хорошо все услышат, и он всех услышит, и это похоже на то, "как будто по радио говорят". Потом, когда он уже научился пользоваться переговорным устройством, возник спор из-за винтовки. Черешняк набил все свои карманы патронами, закинул винтовку за спину и ни за что не хотел снять ее и отставить в сторону.
- Отец, вы же мне этим ружьем глаза выбьете. Ну что за упрямый человек! - злился на него Елень.
В конце концов спор кончился тем, что винтовку поместили в башне, чтобы "была под рукой". Черешняк стоял теперь спокойно и гремел патронами то в одном, то в другом кармане. Хотя в танке было жарко и душно, он не хотел расставаться с пиджаком. Струйки пота стекали и размазывались по его лицу.
Бездействие и ожидание тяготили. Закованные в броню, окруженные тишиной, танкисты сидели в душной темноте; комбинезоны липли к потному телу, легким не хватало воздуха. Люки, однако, держали закрытыми. Вентиляторы не работали: приходилось беречь аккумуляторы. Сейчас танк Василия можно было сравнить с подводной лодкой, притаившейся на дне лесного моря, укрытой зеленой водой.
Саакашвили толкнул локтем Коса и, подняв вверх большой палец, показал, что все будет хорошо. Янек кивнул, поправил приклад ручного пулемета, наклонился вправо и погладил собаку. Шарик повернул к нему морду и стал легонько хватать его зубами за пальцы. Один Василий спокойно сидел на своем месте, наблюдая через перископы, что делается снаружи.
Густлик тронул рукой Черешняка:
- Боитесь, отец?
- А как же, конечно, боюсь. Ты только не толкай меня, а то спина болит. Когда хлеб нес, поджарил ее.
- Знаю, знаю, вы уже четвертый раз рассказываете... Сейчас, наверно, тронемся... - По голосу Еленя трудно было понять, то ли он утверждает это, то ли спрашивает командира.
Саакашвили бросил взгляд на светившийся в темноте циферблат танковых часов. Минутная стрелка приближалась к шести пятидесяти.
- Внимание, экипаж, - спокойно произнес Василий, - через минуту наши начнут. Заряжай, Густлик, осколочным.
Как гонг в театре, оповещающий об открытии занавеса, проскрежетал снаряд, досылаемый в ствол, и лязгнул замок.
Елень, выполнив приказ, прижался лбом к боковому перископу. Он увидел притаившихся автоматчиков, которые охраняли их на исходной позиции. Дальше, между двумя березками, торчала пушка танка хорунжего Зенека. Кто-нибудь посторонний мог бы принять ее за наклоненную сломанную жердь, но Густлик знал, что это ствол пушки. Вот он дернулся, немного приподнялся и передвинулся вправо в поисках цели. Третьего танка не было видно, он стоял где-то дальше справа, скрытый за деревьями.
- Ну что, отец?.. - снова начал Елень, но в этот момент в наушниках послышался свист, а затем раздался голос:
- "Граб-три", внимание.
- Я - "Граб-три", слышу. Готов.
- Начинаем, но только с фейерверком. Огонь!
Одновременно бабахнули пушки двух танков, застучали пулеметы, закашляли минометы, где-то сзади ударила гаубичная батарея.
- Заводи мотор, - подал команду Василий.
С силой зашипел выпущенный сжатый воздух, пришел в движение маховик, зашумел, набирая скорость. Заскрежетала передача, едва Григорий включил сцепление, и вдруг четыреста пятьдесят механических коней разом рванули, мотор взревел, заглушая шум разгорающегося боя.
- Те два танка тоже двинулись, - доложил Елень.
Сначала дальний, невидимый до этого момента танк забрался на окоп, вылез, высоко задрав нос, повалил сосенку и, проехав с полсотни метров, остановился, беспрерывно ведя плотный огонь. Затем двинулся танк хорунжего Зенека, быстро пропал из поля зрения Еленя, и вдруг, перекрывая грохот выстрелов, сквозь броню проникло мощное "ура" пехоты. Немцы отвечали все чаще, злей. Елень посмотрел в просвет между соснами и заметил яркий язык пламени.
- Горит!
- Что горит? - спросил Василий.
- Не знаю, вижу, вот там за деревьями.
Снова до слуха танкистов долетело призывное "ура" атакующих гвардейцев, фонтаны разрывов запрыгали по просеке. Янек подумал, что, возможно, именно сейчас им пора выступать, и тут же услышал, как всегда, спокойный голос Семенова.
- Вперед, Григорий.
Наконец они двинулись. Ряды сосен и берез расступились впереди; танк, похожий на огромный куст, подминая под себя стволы и верхушки деревьев, выскочил на просеку и, набрав скорость, влетел в заросли орешника. Гибкие прутья поднялись стеной позади танка, скрыли его от глаз автоматчиков.

Двигались вслепую, как пловец в стоячей воде покрытого ряской пруда. Кустарники, появлявшиеся перед танком, ухудшали обзор. Когда стало светлее, все, смотревшие в перископы, зажмурили глаза. Показалась полянка с дикой грушей посредине.
- Верно идем? - спросил Василий.
- Верно, пан, - ответил Черешняк. - Похоже, что вы в наш лес по грибы ходили. Здесь сейчас ровное место пойдет, можно ехать быстрее.
- Гони машину! - приказал поручник. В его голосе можно было уловить веселые нотки.
Впереди возвышались толстые деревья. Правда, росли они редко, но нужно было смотреть в оба и все время лавировать, как во время танцев, когда гости уже достаточно навеселе, а комната тесная.
- Что это мы, то влево, то вправо? - забеспокоился проводник.
- Приходится, - пояснил Елень. - Весь лес не будем валить, а то вам потом самим здесь нечего будет делать с топором...
- Не разговаривать, - приказал Василий.
Танк, натужно ревя, продолжал продираться через лес. Немного правее показался просвет, появилась еще одна полянка.
- Куда?! - воскликнул Черешняк.
- Что такое? - не понял Саакашвили.
- Бери вправо, - объяснил Елень. - Он на тебя, как на коня, кричит. Смотри - зазеваешься, кнута отведаешь.
Проскочив по краю поляны, танк снова нырнул в лес. Кусты теперь попадались более редкие и низкорослые. Танк направляла узенькая, едва приметная тропинка. Василий из башни заметил желтевшие воронки от снарядов и приказал Григорию:
- Сбавь ход.
Григорий сбросил газ, стал маневрировать, но все воронки объехать не удалось. Танк споткнулся, закачался, начал переваливаться с боку на бок.
- Ну и швыряет! И куда скачем? Как черт от ладана бежим, - заохал Черешняк.
- Третья полянка! - крикнул Василий.
- Ну да, я про нее и говорил. Теперь осторожнее, там болото.
Танк выскочил на открытое пространство, больше предыдущего. Впереди у деревьев виднелась большая круглая куча высохших листьев.
- А того куста не было, - удивился Черешняк.
- Полный газ! - прервал его Василий, подавая команду Григорию. - Тарань!
Командир, всмотревшись в подозрительный куст, сквозь завядшие листья заметил блеск металла, а рядом на траве трех гитлеровцев в пятнистых маскировочных куртках и надвинутых на лоб касках. Слишком близко от них была машина Василия, чтобы по ней можно было стрелять.
Гитлеровцы, увидев танк, оцепенели на мгновение, и это их погубило. Когда они бросились к орудию и загнали снаряд в ствол, танк был уже метрах в двадцати. Фашисты, не успев закрыть замок, в страхе разбежались. Под днищем танка заскрежетало, его сотрясло и подбросило. Семенов в левый перископ увидел немецкого офицера, который выстрелил вверх ракету.
- Справа еще одно противотанковое орудие разворачивают, гады, - доложил Елень. - Как пить дать, влепят нам в бок.
Танк мчался на полной скорости, мотор ревел на высоких оборотах. Запел электромотор, вся башня молниеносно развернулась на сто восемьдесят градусов. Василий старался поймать в прицел немецкое противотанковое орудие, но гитлеровцы опередили его. Они уже успели повернуть ствол в сторону танка и укрылись за щитом. Василий увидел яркую вспышку и долю секунды беспомощно ожидал взрыва. Однако снаряд пролетел мимо, и Василий выстрелил почти наугад, потому что в этот момент танк въехал в кустарник.
Тут же они выскочили на гребень высотки и стали спускаться по пологому скату вниз. Башня снова совершила стремительный разворот, и Елень сам, без команды, зарядил пушку.
- О господи, как на карусели, на ярмарке. В голове все вертится, - вздыхал Черешняк.
- Отец, вон уже можжевельник. Вылезаете? - спросил проводника Елень.
- Да где уж тут, я теперь с вами.
Танк въехал на участок земли под паром, кое-где покрытый островками голубоватого можжевельника. Из-под гусениц вылетали высокие султаны песка, машину окутало клубами пыли.
- Впереди окопы! Янек, к пулемету! - Василий выстрелил, и близко разорвавшийся снаряд указал Косу цель.
Сверху обзор был лучше, чем с места пулеметчика, поэтому Янек не сразу увидел сквозь пыль извилистую линию окопов, а над брустверами - каски, сразу три рядом, и руки вражеских солдат, устанавливавших тяжелый пулемет.
Танк качался, подпрыгивал, поймать цель на мушку было нелегко, и Янек выпустил длинную очередь, чтобы если не попасть, то хотя бы прижать врагов к земле. Слева от них Янек заметил здоровенного немца с фаустпатроном. Расстояние до него быстро сокращалось. Кос повел стволом и тут же нажал на спуск. Он не знал, попал или нет в этого верзилу, потому что танк подпрыгнул на бруствере окопа и помчался дальше через поле.
- Где дома? - спросил Василий.
- Да домов нет, трубу должно быть видно, вон оттуда, где две сосны.
- Механик, влево. Еще левее, хватит.
Короткий свист, взрыв. Стена песка заслонила трубу и сосны. Тут же последовал второй взрыв.
- Тяжелые минометы, - проворчал Елень.
Внезапно словно огромная лапа уперлась в лоб танка, остановила его на мгновение и подбросила вверх. Оглушительный грохот больно ударил в уши, пыль и дым заполнили танк. Шарик было взвыл, но быстро замолчал.
- Ой, спина, пресвятая Мария! - вскрикнул Черешняк.
Танк не остановился, только сбавил ход, продолжая деловито молоть гусеницами.
- Насос сел! - охрипшим голосом крикнул Саакашвили. - Иду на ручном.
- Дотянешь?
- Дотяну.
- Густлик, ракеты.
Скрежетнул замок люка. Елень с минуту возился и наконец крикнул:
- Вот черт! Заклинило!
- Внимание, впереди наши. Сбавь ход, сворачивай вправо, еще правее. Тормози! - скомандовал Василий Григорию.
Но было уже поздно. Василий увидел, как из окопа перед ними поднялся широкоплечий солдат в изодранной форме, со светлыми волосами, выбившимися из-под каски на лоб, и, широко открыв рот, что-то закричал, и швырнул под танк связку гранат.
Взрыв ударил в броню, танк подбросило. Черешняк упал на ящики с боеприпасами, на старика навалился Густлик. Мотор заглох, танк остановился. Запахло дымом. Саакашвили больно ударился головой о броню, разбил правое колено. Злость взяла его: ведь он видел через смотровую щель, кто их атакует. Он не выдержал, открыл передний люк и закричал во все горло:
- Дурак, тебе повылазило, что ли? Своих бьешь, машину гробишь!.. - И он добавил еще несколько слов, которые лучше не повторять.
Василий соединил контакты. Электрический ток побежал по проводам к корме танка. Искра подожгла дымовую шашку, укрепленную на броне. Густые клубы рвались в стороны и вверх, окутав танк желтым смердящим облаком.
- Механик, заводи мотор и держи на оборотах. Густлик, давай еще раз попробуй открыть люк.
Елень пододвинул ящики, встал на них и, упершись спиной в металлический круг, стал разгибаться, все ниже опуская голову и тяжело дыша при этом. Наконец люк подался. Крышка с треском отскочила вверх.
- Механик и Черешняк - на месте. Остальным покинуть машину.
Трое танкистов по броне соскользнули на землю. Разорванная гусеница лежала, как длинный уж. К счастью, танк шел на малой скорости и не успел съехать с гусеницы. Совсем рядом в густом дыму показались фигуры красноармейцев с автоматами, направленными в грудь танкистам.
- Кто такие? - грозно спросил тот самый, что бросил гранаты. Он стоял ближе всех, держа в руке немецкую снайперскую винтовку.
- К капитану Баранову с пакетом.
Из дыма появился низкого роста мужчина, с перевязанной головой, с офицерскими погонами на выгоревшей, перепачканной землей гимнастерке. Лицо его было черным от пыли, покрасневшие глаза слезились не то от едкого дыма, не то от недосыпания.
- Я Баранов.
- Поручник Семенов из польской танковой бригады. Вот приказ командира. Но если мы так будем стоять и не наденем гусеницу, пока немцы не спохватились, они нас всех перебьют.
Капитан ничего не ответил, взял пакет и рукой подал знак своим бойцам. Те бросились помогать. Когда танк наехал на вытянутую на земле гусеницу, бойцы, кашляя и задыхаясь в дыму, соединили звенья. Машина медленно двинулась за светловолосым снайпером, указывавшим дорогу, и перебралась через линию окопов.
Сброшенная с брони на песок шашка еще продолжала дымить, закрывая бойцов от врага. Танк проехал метров пятьдесят в глубь позиции, затем свернул за развалины сожженной хаты и остановился за грудой кирпичей. Солнце уже скрылось за горизонтом, башня танка почти не различалась в темноте, но немцы все же заметили движение, дали два выстрела наугад. Снаряды разорвались далеко в тылу.
Григорий выключил мотор, и сразу воцарилась звенящая тишина. С севера, откуда танкисты прорвались к окруженным гвардейцам, докатывалось эхо боя, а здесь было спокойно.
- Осмотреть позицию и выйти из машины, - приказал Василий.
Выбирались по одному, не спеша. Сейчас, после проведенного боя, на них навалилась усталость: сказывались перенесенное нервное напряжение и ночь без сна.
Черешняк, не выпуская из правой руки винтовку, лег на живот, а левую руку подложил под голову. Шарик, поджав хвост, улегся рядом с Янеком, тяжело дыша и повизгивая. Танкисты смотрели на стоящий рядом танк, как смотрят на смертельно раненного коня. Броня танка стала шероховатой от клочков обгоревшей, ободранной краски, покрылась царапинами. В таком виде они добрались до места назначения, но ведь выполнено меньше половины задания. Как привести в порядок поврежденную машину? Выберутся ли они отсюда живыми?
Командир советского батальона сидел поодаль на дне бывшего погреба, перекрытие которого развалил снаряд. Капитан, прикрывшись полой накидки, читал приказ, сверяя данные по карте. Молодой длинноносый автоматчик, такой же щуплый, как и его командир, светил карманным фонариком. Огромный светловолосый сибиряк со снайперской винтовкой в руке стоял, опершись на пень срезанной сосны, и молча смотрел на танкистов.
- Ребята! - тихо позвал Василий. - Ребята! - повторил он громче.
Они поднялись и посмотрели на Семенова.
- Докладывайте, у кого что.
- У меня все в порядке, - первым отозвался Елень. - Стукнуло только люком, но теперь ничего.
- Топливный насос отказал, - с сожалением заговорил Саакашвили. - Я еще раньше, перед учениями, просил: "Дайте новый". Дали старый, сказали, что заменят. Не заменили. На ручном сотню-другую, может, немного больше проеду, а дальше не потянет. И колено разбил, болит - сил нет. Хоть бы эта рыжая Маруся тут была...
- Лампы разбились при последнем взрыве, - перебил Григория Янек. - Связи с бригадой нет и не будет.
Все понимали, что теперь они похожи на человека, глухого и хромого, непригодного к бою.
Низенький капитан выбрался из погреба, присел рядом с Василием.
- Досталось вам.
- Досталось.
- Глупо, что от наших, но вы сами понимаете.
- Понимаю. Нам нужно было сигнал ракетами подать, да не удалось: осколком верхний люк заклинило.
- На рассвете будем пробиваться. Не знаю только, продержимся или нет. Немцы лезут без передыху, а у моих людей по десяти патронов осталось.
- Мы прихватили для вас патроны.
- Это здорово. Может, и для орудия тоже немного снарядов дадите? У меня осталась одна семидесятишестимиллиметровка.
- Дадим. Тем более что наш танк здесь останется, с места сможет вести огонь. На ходу хуже. Мы с вами пойдем. Еще два ручных пулемета есть.
Баранов разослал связных. В надвигавшейся темноте к танку начали собираться бойцы. Елень выдавал им ящики с патронами. Снаряды брали но два сразу, уносили под мышкой.
- Противопехотные мины тоже есть.
- Некому устанавливать, люди спят. Перед рассветом, как уходить будем, закопаем их. Сейчас в каждом отделении по одному человеку дежурят и всех будят, как только немцы лезть начинают. - Капитан взглянул на часы и добавил: - У них во всем орднунг - порядок, значит. Воюют по часам. Через пятнадцать минут полезут.
- У вас не на чем снаряды к орудию подвезти? Быстрее дело пошло бы.
- У меня есть две лошади, но я их берегу. А то, боюсь, раненых не вывезем.
Баранов говорил медленно, словно выдавливал каждое слово из себя. На лице было написано безразличие, как у человека, смертельно уставшего. Только когда он встал, оживился немного.
- Я пойду, сейчас начнется. Вы не обижайтесь, глупо получилось. От всего сердца вам спасибо. Теперь мы хоть пробьемся, а так все до одного остались бы в этом песке.
Как и говорил капитан, немцы в назначенный час действительно начали очередную атаку, открыв огонь с дальней дистанции. В темноте по огонькам выстрелов видно было цепь наступающих. Они приближались с каждой секундой. Гитлеровцев поддерживали минометы, обрушившие весь свой смертоносный металл на крохотный клочок, защищаемый советскими бойцами. Гвардейцы не отвечали и, только когда враги приблизились почти вплотную, открыли огонь. Экипаж в это время находился в танке.
- Помогли им наши патроны, - сказал Василий. - Вроде как бы свежей крови влили.
Вскоре заговорило орудие, а следом за ним хлестнули очередями пулеметы. Патронов не жалели: все равно на рассвете их придется расстрелять до последнего.
Когда все стихло, рядом с танком раздалось еще два винтовочных выстрела. Выбрались наружу и увидели: из-за танка, стоя рядом, вели огонь сибиряк и Черешняк.
После блеска выстрелов и грохота боя стало совсем темно и тихо. Вернулся Баранов, сел около Василия. Сказал:
- Как-то глупо вышло...
Он не договорил, уткнулся головой в колени и заснул.
Щуплый автоматчик присел около него на корточки, прижав к груди обеими руками автомат. Боец клевал носом, голова опускалась, он ударялся подбородком о ствол, просыпался и снова начинал дремать.
Танкисты молчали. Янек держал между колен голову Шарика, смотрел ему в глаза, чесал за ушами и что-то тихо шептал.
- Одному бодрствовать, остальным спать, - приказал Семенов. - Я первым заступаю на дежурство.
Густлик и Григорий без разговоров сразу же улеглись. Кос остался.
- Василий...
- Что?
- Напиши генералу донесение, что нам насос нужен.
Поручник не сразу понял. С минуту он молчал, наконец решительно отрезал:
- Никуда ты не пойдешь.
- Может, я, пан поручник?.. - неожиданно вмешался Черешняк. - Хоть спина болит, но я все равно пошел бы. Одному легче пробраться. Винтовка у меня есть, патроны тоже...
- Пойдет другой, не я и не он, - перебил его Кос и, потрепав Шарика, упрямо повторил: - Напиши.
Василий понял. Не верил, что это удастся, но не хотел доставлять огорчения Янеку и, главное, не имел права отказаться ни от одного, даже малейшего шанса спасти танк и экипаж. Шанса поддержать батальон при выходе из окружения. Он пошел к танку и при свете маленькой электрической лампочки, освещавшей прицельное приспособление, набросал несколько слов на листке, вырванном из блокнота донесений.
А Янек тем временем взял из танка свой шарф и шлемофон. Аккуратно сложил шарф, потом долго в темноте вдевал нитку в иголку. Рядом, забравшись под танк и прижавшись друг к другу, спали Елень и Саакашвили.
Подошел Василий и протянул вчетверо сложенный листок. Янек завернул донесение в шарф и, обмотав его в виде узкой полоски вокруг шеи Шарика, несколькими стежками крепко сшил, откусил нитку.
- Шарик, слушай. Ты умный пес, понюхай, хорошо понюхай. - Янек подсунул ему под нос шлемофон, который получил в подарок от генерала перед первым боем. - Ты хороший пес. - Янек погладил Шарика по лбу, по спине, потом легонько оттолкнул его от себя и приказал: - Принеси.
Шарик, обрадовавшись забаве, быстро завертелся на месте и, поняв, чего от него требуют, побежал к танку, прыгнул в открытый люк. Вернулся, держа в зубах обмундирование своего хозяина. Он ждал похвалы и награды, радостно виляя хвостом.
Но хозяин не выразил удовлетворения. Он произнес несколько резких слов, а потом снова заговорил тем мягким, спокойным голосом, который так любил Шарик. Хозяин еще раз дал ему понюхать тот же самый предмет. Теперь Шарик не понимал, чего от него хотят. Запах как запах, обыкновенный, его хозяина. Может, к нему и примешался немного еще другой, тот, которым пах весь стальной дом, в котором они жили. Но ведь не может быть так, чтобы его хозяин, самый умный, самый добрый человек на свете, требовал от Шарика принести весь этот их дом? В чем же дело?
Шарик снова обнюхивал весь предмет, старательно, по частям. У него вздрагивали нос и губы, а хвост был неподвижен. Наконец где-то в глубине, на самом дне шлемофона, он нашел третий запах, слабый, но все-таки достаточно стойкий и отчетливый. Было в нем немного табачного дыма, который выпускал из какого-то предмета один человек, добрый и симпатичный. Тот самый, который несколько раз давал Шарику мясо. Шарик осторожно брал его зубами, но, конечно, только с разрешения своего хозяина. Значит, речь идет об этом человеке, о том самом, который всегда откладывал в сторону неприятный дымящий предмет, когда гладил Шарика. Этот человек сейчас где-то далеко, но, если нужно, придется бежать по следу их передвигающегося дома...
Шарик вильнул хвостом раз и другой, потом лизнул своего хозяина в лицо. На языке осталась горькая и соленая влага. Хорошо, хорошо... Теперь он будет искать и найдет, зачем же эти слезы? Он хотел бежать тотчас, но хозяин крепко удерживал его руками.
- Уже готов, - произнес Янек.
Василий подошел к капитану Баранову, тронул его за плечо, разбудил.
- Немцы? - спросонья спросил он.
- Нет. Прикажите, чтобы ваши не стреляли в собаку.
- А что такое?
- Я говорю, чтобы в собаку не стреляли.
- Ага, понятно, - окончательно проснулся капитан. Он увидел Янека, сидящего на земле и обнимающего овчарку.
- Гвардейцы, по собаке не стрелять! - негромко крикнул капитан, и его услышали все, кого еще не сморил сон: такой маленький клочок земли защищали гвардейцы.
Шарик, почувствовав, что хозяин его уже не держит, лизнул Янека в руку, побежал по следу, оставленному гусеницами танка, и вскоре исчез в темноте.
- Туч не будет? - спросил Янек.
- Нет, - ответил Василий.
- Плохо.
- Пока месяц взойдет, еще много времени пройдет.
Баранов, вытянувшись на спине, снова спал.
- Возьми часы, - повернулся Василий к Янеку. - Я вздремну, а ты подежурь. Знаю, все равно не заснешь теперь. Разбудишь меня в одиннадцать.
Когда Семенов отошел, из темноты вынырнул сибиряк, подсел к Косу и молча подал ему кисет с табаком, сшитый из мягкой оленьей кожи.
- Спасибо, не курю.
Снайпер отвел руку с кисетом, вздохнул. Янеку стало жаль этого добродушного великана. Он взял у него винтовку с оптическим прицелом, взвесил ее в руке и с уважением произнес:
- Хорошая штука. - Проведя пальцами по прикладу, он нащупал на нем небольшие зарубки с острыми, еще не стершимися краями и спросил: - А что это за насечки?
- А вон эти, - коротко пояснил снайпер, показав рукой в ту сторону, где в окопах сидели немцы.



14. Собачий коготь

Гусеницы выдавили в песке глубокий след в виде двух ровных канавок, вырезанных прямоугольниками звеньев; этот след чем-то напоминал железнодорожный путь. И вот Шарик бежит по этому следу, наполовину скрытый в выемке. Он бежит, как бегают овчарки, ровной рысцой, неутомимой и плавной, как скольжение ужа.
Голова его поднята, взгляд устремлен далеко вперед.
Идти все время по следу, как за зверем, не нужно: запах, который он ищет, должен быть только там, где сильно разит бензином, где можно было весело бегать и кувыркаться на траве. Шарик помнит, что обладатель этого запаха, когда гладил его, отдал кому-то другому тот немилосердно дымящий предмет. Конечно, Шарик не знает названий, не знает, что означают слова "бензин" и "трубка". Его нюх делит вещи по тому, как они пахнут, на приятные и неприятные, на вкусные и невкусные. Он знает также, каким предметам принадлежат какие запахи. Этот мир так богат, многоцветен, разнообразен; в нем живут и дружба и вражда, любовь и ненависть; усталость часто сменяется радостью оттого, что в мускулах играет сила.
Сейчас Шарик измучен, раздражен и голоден. То, что приходилось терпеть в стальном коробе, встряхиваемом взрывами, наполненном пылью, дымом и смрадом, страшно не нравилось ему. Но раз Янек был там, значит, и он, Шарик, должен был находиться там. Сейчас он голоден, но старается не думать об этом. У него одно, главное стремление: выполнить приказ или, если угодно, просьбу своего хозяина. Поэтому он бежит по выдавленному гусеницами следу, неутомимо преодолевая нелегкий путь.
Впереди что-то сверкает, слышен свист, грохот выстрелов. Шарик не пугается. Он привык к звукам стрельбы, еще когда был совсем маленьким щенком. Винтовочный выстрел даже более спокойный, менее резкий, чем ружейный. К тому же Шарик чувствует, что с боков его надежно защищают песчаные стенки выемки. Но вот что плохо: спереди, с той стороны, куда он держит путь, приближается все усиливающийся запах чужих людей. Совсем чужих, не таких, как те, многих из которых он узнал в бригаде. Пахнет другое сукно, другая еда, другая кожа. Все чужое.
Шарик замедляет бег, все размеренней переносит тело с ноги на ногу. Вот он уже идет, а потом, все сильнее сгибая лапы, начинает ползти, прижимаясь животом к песку. Запах идет откуда-то снизу, словно из-под земли. Уже видна насыпь, над которой перемещаются макушки человеческих голов в стальных касках.
Шарик замер. Он терпеливо ждет, пока не исчезнут головы, не удалятся людские голоса. Затем бежит рысцой, удлиняет шаг и, сильно бросив вперед свое тело, перепрыгивает через окоп.
Спустя несколько секунд он слышит окрик, металлический лязг затвора. Но вот уже совсем рядом первые островки можжевельника. Шарик достигает их, меняет направление. Грохот выстрелов подгоняет его, резкий свист проносится у левого уха, почти рядом. Шарик мчится вперед большими прыжками, бросается то влево, то вправо, чтобы держаться поближе к можжевеловым кустикам.
Гремят еще два выстрела - и тишина. Песок шуршит под лапами, разлетается в стороны, земля становится все тверже, все гуще трава. Уже недалеко до темной, шумящей на ветру стены леса. Шарик снова переходит на ровный бег, бросается в кустарник. Листья гладят ему бока, мелкие веточки цепляются за шею.
След, оставленный гусеницами, становится совсем мелким, и по нему трудно бежать, потому что вдавленные в землю кусты орешника и молодые березки немного приподнялись и торчат, ощетинившись, навстречу. Шарик сворачивает и бежит рядом со следом. Перепрыгивает через одну воронку от снаряда, потом через другую, и вдруг прямо под морду ему попадает клубок шерсти, остро пахнущий едой.
Это уж слишком. Запах настолько сильный, что Шарик забывает о своем хозяине и друге, о его просьбе. Прыжок, хватка зубами - и короткое трепыхание ошалевшего от страха зайца. Из-под клыков течет на язык свежая, теплая кровь. Шарик отодвигается под густой куст, садится на задние лапы и ест жадно, разгрызая кости. Он утоляет голод. По мышцам, по всему телу расплывается приятное ощущение сытости, исчезает раздражение, которое ерошило ему шерсть, но в то же время возникает беспокойство. На некоторое время он замирает, потом снова принимается есть, добирая последние кусочки. Остатки заячьей шерсти прилипли к носу и щекочут ноздри. Он вытирает морду о траву, помогая себе лапами. В этот самый момент возвращается память. Ведь он же должен был бежать и искать. Ему стыдно.
Шарик прижимает уши, опускает хвост, чувствует себя совсем отвратительно. Поспешно отправляется в путь, но тут же резко замедляет бег.
Снова его ноздри улавливают чужой запах человека, такой же, как и во время прыжка через окоп, из которого по нему стреляли. Он начинает осторожно красться, перебираясь из тени в тень, высовывает морду из листвы и смотрит. Рядом с исковерканной грудой металла, вдавленного в землю, рядом с торчащим наискось вверх стволом пушки неподвижно лежит лицом вниз человек и пахнет смертью. Визг рождается у Шарика где-то в горле, но он его тут же подавляет - никто из его сородичей, сибирских волков, никогда не выдает себя, когда идет по следу.
Словно диковинная ночная птица, свистит тяжело летящая по воздуху мина. Шарику знаком этот звук, и он припадает к земле. Взрыв разрывает воздух, испуганное эхо бросается от дерева к дереву. Увесистый осколок с шумом срезает листья и шлепается на землю рядом с лапой. Шарик ощущает его раскаленную и неподвижную ярость. Он отшвыривает его когтями, потом встает, пятясь, проделывает по зарослям довольно порядочный крюк.
Он хочет вернуться к проложенному гусеницами следу, но его манит сырость, мокрая и скользкая трава. После сытной еды его одолевает жажда. Осторожно переставляя лапы по болотцу, между двух кустов хвоща он находит небольшое зеркальце воды. Осторожно лакает сверху, чтобы не поднять со дна грязь. Уткнувшись носом в траву, растущую вокруг, он уже не чует запахов. Лишь в последний момент замечает чье-то присутствие, слышит совсем рядом шорох и уголком глаза ловит двигающуюся тень. Он поднимает нос.
В нескольких шагах он видит собаку, похожую на него. Ноги у нее длинные, сама она выглядит сильнее, шерсть короче, видно, подстрижена, а на шее блестит металлическими наклепками ошейник. Собака подкрадывалась бесшумно, а сейчас, поняв, что ее заметили, настороженно застыла, стоит напротив, там, где кончается болото, и скалит зубы.
У Шарика нет желания вступать в борьбу. Он отяжелел после еды и питья и чувствует, что шансов на победу у него маловато. Его раздражает то, что он дал застигнуть себя врасплох; он знает, что ему надо бежать дальше, но на всякий случай тоже оскаливает зубы, потому что так положено у собак, - нужно показать противнику, что и у тебя есть клыки.
Но это только демонстрация. На прямых ногах он боком начинает передвигаться, что выходит у него не очень ловко, потому что болотная грязь хлюпает, лапы скользят. Таким способом он, не отступая, обходит противника по широкой дуге. Тот поворачивается на месте, расстояние осталось то же - два прыжка. Описав полукруг. Шарик закончил маневр и теперь стоит и смотрит в сторону, противоположную той, куда ему нужно бежать дальше. Теперь он уже надеется, что его противник не двинется с места. Если бы он хотел, то должен был напасть раньше. Тихо прорычав для острастки, Шарик делает полоборота, чтобы бежать дальше. Но в этот момент овчарка прыгает вперед, атакует.
У Шарика уже нет времени обернуться, он успевает только припасть к земле, и в это мгновение зубы врага впиваются ему в ухо. Боль отдается в мозгу, пронизывает все тело, но зато теперь Шарик видит врага прямо перед собой. Огромный и сильный пес показывает клыки, яростно рычит. Видно, он уже считает, что достаточно ошеломил противника, и снова бросается на Шарика. Однако прыжок ленивый, слишком самоуверенный, как сказали бы боксеры, - предупреждающий.
Шарик сжался, как пружина. Когда атакующий передними лапами коснулся земли, сын Муры стремительно, как молния, по-волчьи ударил его всем телом в бок. Он сбил врага с ног и впился зубами ему в горло. Тот дико взвыл, зовя на помощь. Шарик еще сильнее сжал челюсти, но ему помешал заскрежетавший под резцами металл ошейника. В этот момент он услышал голос человека, треск веток и тяжелые шаги бегущего в их сторону. Он широко раскрыл челюсти, перехватил клыками горло противника выше ошейника и изо всех сил вгрызся в него. И снова почувствовал вкус крови. Враг повалился на траву. Шарик не стал ждать, когда тот застынет и перестанет дергаться. Он сумел одолеть инстинкт, приказывавший ему бороться до конца, и в этот момент заметил фигуру человека, подбежавшего к нему с оружием в руках.
В два прыжка он достиг деревьев и мгновенно проскользнул в кустарник. Красные огненные пчелы залетали над ним, срезая ветки, вздымая впереди фонтанчики земли. Шарик услышал грохот очереди и вслед за этим ощутил колющую боль в загривке. Но он не остановился, не упал, а продолжал бежать, все глубже забираясь в заросли. Его подгоняли громкие окрики, затем он услышал еще одну автоматную очередь, но теперь пули проходили в стороне и были уже не опасны.
Шарик бежал как заведенный. Увидев просвет между деревьями, он не сбавил бег, а даже ускорил его и в несколько прыжков пересек травянистую просеку. Лес стал более редким, высоким, и Шарик, бросаясь от куста к кусту, выбирал теперь дорогу потемнее.
Наконец перед ним открылась лесная поляна, полная запаха бензина, изъезженная гусеницами танков и колесами грузовиков. Здесь должен быть тот, кого он ищет. Несколько раз он пересек поляну туда и обратно, но никого не нашел. Под деревом наткнулся на брошенный кем-то ящик от снарядов, а рядом с ним в траве заметил горку золы. Эта зола - частица запаха, который он ищет, но только частица, и не самая важная.
Шарик садится на задние лапы, тяжело дыша, размышляет некоторое время, что делать дальше. Это длится недолго. Он обегает вокруг поляны, затем направляется в лес, делает еще один круг, более широкий, затем третий, еще больший.
Его учили всегда так делать, если след потерян. На каком-нибудь из этих кругов он должен напасть на собственный след, найти потерянную нить. Поиски продолжаются долго, но он не отступает, не садится передохнуть, он пробегает круг за кругом.
Но вот на очередном круге, уже далеко от поляны, он слышит голоса. Приостановившись, замечает издали группу солдат, стоящих у грузовика с высоко торчащим прутом антенны. Они не видят Шарика, занятые своим делом. Копаются в моторе машины.
Один из них говорит:
- Поторопись. К рассвету машина должна быть на ходу, а то попадет нам от генерала. А все из-за этого чертова осколка.
Шарик не понимает, о чем говорят люди, но он все же не желает к ним приближаться. Среди них нет того, кто ему нужен, поэтому он обходит их далеко стороной, немного сужая проделываемый круг, а затем снова бежит лесом, пробирается сквозь густые заросли, пересекает небольшие полянки.
Проходит довольно много времени, прежде чем Шарик проделывает новый круг и снова видит тех же самых солдат. Но теперь он обходит их с другой стороны, намного правее, все время следя, не увидел ли кто его.
И вдруг он резко останавливается, так что его передние лапы заскользили по хвое. Ему кажется, что он что-то учуял. Он медленно возвращается назад, старательно нюхает воздух и подавляет в себе порыв радости. Есть! В траве он находит мелкие комки земли, отлетевшие от сапог; след четкий, а полоса запаха гладкая и широкая, как шоссе.
Теперь он уверен в себе и с места берет разбег. След ведет прямо на край пущи. Здесь виднее: сквозь деревья сверху пробивается серебристый свет - взошел месяц. И хотя след довольно четкий и ведет прямо, Шарику приходится то и дело сворачивать в кусты, прятаться и пережидать, потому что по дороге то в одну, то в другую сторону идут группы людей. Когда они удаляются, Шарик снова бежит, не обращая внимания на боль в разорванном ухе и в загривке, пробитом пулей.
Около сожженного грузовика, остов которого торчит на дороге, в лес сворачивает тропинка. Она приводит Шарика к автомашинам и танкам, к солдатам, спящим под деревьями. Запах ведет прямо к небольшому взгорку, в скате которого вырыта землянка. У ее входа стоит часовой с автоматом. Шарик останавливается на минуту за деревом, нюхает воздух. Этот солдат кажется ему дружелюбным и чем-то напоминает его хозяина. Шарик выходит из-за дерева, спокойно идет вперед и миролюбиво виляет хвостом. Но солдат настроен далеко не дружелюбно. Увидев собаку, он замахивается прикладом и кричит сдавленным голосом:
- Чего тебе здесь надо? Пошла вон!
Шарик отскакивает, тихо и без ворчания идет в лес, ждет, когда часовой потеряет его из виду, а потом возвращается и, прижавшись к земле, осторожно ползет от одного пятна тени к другому, минует места, освещенные луной.
Запах слышится все сильнее, он идет из темного открытого оконца, расположенного низко над землей. Можно было бы в несколько прыжков очутиться возле него, но Шарик знает, что с вооруженными людьми шутки плохи. И хотя у него все тело дрожит от нетерпения, он все так же медленно ползет, на долгое время замирает.
Но вот оконце совсем рядом. Шарик просовывает в него морду и, убедившись, что наконец-то добрался до места, медленно вползает внутрь, ощупывая лапами темноту. Он никак не может найти опоры, не выдерживает и прыгает, на что-то попадает, и все это валится под ним. В стороны летят сбитые мелкие предметы. Шарик становится наконец лапами на землю и дергает зубами одеяло, которым укрыт человек.
- Часовой! Что тут происходит, черт возьми?! Свет!
Голос звучит твердо и резко, но Шарику он кажется чарующим. Он находит руку, в которой этот человек держит пистолет, и радостно лижет ее языком.
Хлопают двери, и в землянку вбегает солдат, держа в руке зажженный фонарь.
- Сейчас выгоню эту дрянь. Это она через окно, гражданин генерал... Пошла вон!
Командир бригады, жмуря глаза от света, смотрит на Шарика и останавливает солдата энергичным движением руки:
- Погоди! Закрой окно, оставь фонарь и выйди.
Снова скрипят двери. Генерал садится на нары, ставит босые ноги на стянутое с постели одеяло. Вглядывается в собаку ничего не понимающими, широко открытыми глазами. Он уверен, что всего минуту назад лег спать. Издалека, из глубокого сна, он возвращается к действительности.
- Шарик, это ты? Откуда ты взялся? Ну иди же сюда.
Обрадованный Шарик становится на задние лапы, передние кладет ему на колени, вытягивает морду вверх и, словно пьяный, лезет сразу целоваться.
- Погоди, погоди, успокойся... Досталось тебе, вижу...
Генерал, обхватив руками голову Шарика, внимательно оглядывает его ухо, ощупывает пальцами загривок, где около раны застыл широкий сгусток крови. Шарик скулит предостерегающе, ощущая боль.
- Тихо, тихо. Погоди.
Генерал замечает шарф Янека на шее овчарки, берет нож, сброшенный со стола, распарывает кривой стежок из черных ниток, разворачивает шерстяную ткань. Увидев листок бумаги, поспешно читает его. Какое-то место пробегает глазами еще раз и кричит:
- Часовой!
Солдат сразу появляется в дверях:
- Вытурить его, гражданин генерал?
- Да нет же! Дежурного офицера по штабу ко мне, бегом!
Автоматчик скрывается за дверью, а генерал, найдя на полке банку с консервами, вскрывает ее ножом и все содержимое выкладывает на тарелку, которую ставит перед собакой.
- Ешь, Шарик. Ну, ешь, чего же ты не хочешь?
Шарику стыдно. Ему кажется, что в голосе человека он улавливает нотки гнева: наверное, все уже знают об этом зайце, который попался ему на дороге и задержал его. Голос генерала становится совсем ласковым:
- Не хочешь есть без Янека? Верный, хороший пес.
Дежурный офицер влетает в землянку, тяжело дыша, и замирает как вкопанный, пораженный картиной, какую не каждый день увидишь: командир бригады в рубашке и брюках, разутый, сидит на полу. Рядом с ним собака. Генерал прижимает ее косматую голову к своей груди и говорит:
- Ты же сам не знаешь, какой ты умный.
- Слушаю, гражданин генерал.
- Это я не тебе. Слушай, немедленно вызови ко мне врача с бинтами и лекарствами, заместителя по техническому снабжению с бензиновым насосом для танка Т-34. Выведешь бронетранспортер, два легких танка и два отделения автоматчиков. Повтори, поручник.
Изумленный офицер повторил приказание, которое, по его мнению, было одним из самых странных, какие когда-либо отдавались в армии, приложил руку к козырьку и пошел к дверям, но генерал вернул его:
- Погоди. Пусть сюда еще придет портной с иголкой, нитками и куском брезента. Теперь все. Выполняй.
Неизвестно, о чем подумал дежурный офицер по штабу, услышав дополнительное указание, но приказ он выполнил точно, и через пятнадцать минут все было готово.
Весть о том, что собака Янека Коса прибежала к генералу, что вызваны врач, техник и портной, облетела соседние землянки и в измененной форме дошла до автоматчиков, которые собрались у танков и бронетранспортера. Прогоняя остатки сна, они мочили руки росой, протирали лица и спорили между собой. Одни утверждали, что танк Семенова не нашел окруженный батальон и вернулся. Другие говорили, что все погибли, только одна собака уцелела и то осталась без ушей и хвоста, потому что их осколками срезало.
Когда генерал выходил из землянки, ведя Шарика на поводке, наскоро связанном из нескольких солдатских ремешков, то встретил группу любопытных. Увидев командира, они перестали шептаться, замолчали. И только радистка Лидка подошла к нему.
- Гражданин генерал...
- Да.
- Разрешите узнать, что с экипажем поручника Семенова.
- Немного мне о них известно. Сейчас все не в моих руках, а в собачьих когтях.
Генерал отошел. А минуту спустя к передовой уже двигался небольшой отряд: впереди и сзади шли низкие Т-70, облепленные десантом автоматчиков, а посредине - бронетранспортер, в котором сидел командир бригады, держа на коленях собаку.
Шарик был недоволен: он же знал, что должен бежать обратно к Янеку, а его почему-то не отпускали. Он коротко рычал, не давая себя гладить.
- Глупый, глупый умник, погоди. Тебе же ближе будет.
Отряд остановился на поляне, автоматчики цепью двинулись в лес, за ними командир с собакой. Дошли до того места, которое Черешняк называл тропинкой возле трех буков. Генерал присел на корточки, еще раз проверил, насколько хорошо и крепко пригнан брезентовый мешок, не помешает ли бежать Шарику зашитый в него насос. Затем генерал отвязал поводок и подтолкнул Шарика сзади:
- Ищи, песик, ищи Янека.
Шарик и без этого знал, куда должен идти. Не только знал, но рвался похвалиться своему хозяину, что нашел человека, которого должен был найти. Почувствовав, что свободен, он выскочил на просеку и вместе со своей тенью, отбрасываемой при слабом свете месяца, вбежал в лес.

В штабной землянке гвардейской стрелковой дивизии было тихо. Толстое перекрытие из сосновых бревен в пять накатов, засыпанное землей и обложенное дерном, заглушало звуки идущего наверху сражения. В просторном помещении вдоль стен стояли нары, а посредине - длинный стол, заваленный картами. На них красным и синим карандашами была отмечена обстановка. Острые стрелки атак, круги и прямоугольники артиллерийского огня обозначали планы командира на новый день сражения, начинавшийся через два часа. С юга, от трех черных квадратиков, обозначающих дома Эвинува, через двойную синюю линию немецких окопов вела на север пунктирная стрелка, показывая направление, на котором предстояло пробиваться из окружения батальону капитана Баранова. По обеим сторонам этой стрелки артиллеристы наметили заградительный огонь, чтобы прикрыть гвардейцев от ударов во фланги.
На карте стояли два стакана из толстого зеленоватого стекла и наполовину опорожненная бутылка. На тарелках пахла нарезанная длинными полосками свинина, пережаренная с луком. Рядом в крышке котелка лежали куски черного хлеба.
- Ну что, пойдем посмотрим, - сказал командир бригады.
- Лучше здесь, товарищ генерал, - ответил коренастый плотный офицер в форме полковника с гвардейским значком на груди. - Сюда будут поступать донесения и по радио, и по телефону. А там наши наблюдатели высоко над землей сделали гнездо вроде птичьего. Залезть трудно, а упасть легко. К тому же немцы бьют шрапнелью, и будет глупо, если нас подстрелят, как куропаток. На кой черт нам такая самодеятельность.
Опять стало тихо. Может быть, потому, что взрывы снарядов здесь были еще едва слышны, генерал подумал о той, видимо, уже недалекой минуте, когда война кончится и люди вернутся к своим обычным мирным занятиям. Этим, с фронта, будет труднее. Что из того, что парень умеет стрелять, что выбивает три десятки подряд, что не боится поднять голову под огнем. Когда придет время зубрить бином Ньютона и тригонометрические функции, когда нужно будет усвоить, что простейшие делятся на корненожки, инфузории и споровые, фронтовику придется труднее, чем другим. Интересно, будут ли люди помнить его боевые дела? Напишет или расскажет кто-нибудь о блестящей идее стрелка-радиста, о смелой и верной собаке по имени Шарик?
Он поймал себя на суеверной мысли, что не стоит забегать вперед, что нельзя делить шкуру неубитого медведя. Кто знает, доберется ли Шарик до места? В эту сторону он прокрался сразу после сумерек, в темноте. Прибежал с разорванным ухом и раной на спине. Что с ним случилось? Не узнаешь. А возвращаться должен был при луне, нагруженный... Даже если он дойдет до места, механик поставит насос и танк сможет двигаться, то один меткий выстрел может превратить машину в факел, а четырех людей - в пепел. Ведь враг знает, что они прорвались, и будет ждать их в засаде, поставит на их пути мины. Пробьются ли они через двойное кольцо окружения?
Командир советской дивизии плеснул в стаканы. Чокнулись, выпили, закусили свининой.
- Может, пойдем посмотрим, - неуверенно предложил гвардии полковник. - Самому всегда лучше.
- Лучше, - с улыбкой в глазах согласился генерал.
Оба поднялись и по крутым ступенькам узкого прохода стали подниматься вверх, держась руками за горбыли, которыми были укреплены стены. Свет сменился темнотой. Ничего не было видно, пока не миновали поворот и не вышли из-под балок. Вверху вырисовывался прямоугольник неба с яркими звездами. По мере того как они поднимались по ступенькам, звезды угасали.
Часовые у входа в землянку вытянулись. Три автоматчика с оружием наизготовку двинулись за ними. До передовой было недалеко, сотня-другая метров.
Полковник вел узкой тропинкой. Под сапогами ощущалась гладкая, утоптанная земля. По густым зарослям орешника вскарабкались на высотку. Здесь росли рядом четыре огромные сосны, к стволу одной из них была прикреплена приставная лестница. Они начали медленно подниматься наверх, осторожно ставя ноги на перекладины.
Взобравшись на помост, сколоченный из толстых жердей, оба вздохнули с облегчением. Помост висел метрах в пятнадцати над землей; сверху и с боков его прикрывала маскировочная сетка, в которую разведчики понатыкали свежие, еще пахнущие смолой ветки. Около стереотрубы сидели два наблюдателя и лейтенант в очках, артиллерист. Заметив командиров, он шагнул вперед и сделал знак рукой наблюдателям, чтобы освободили место у стереотрубы.
- Не надо, - остановил лейтенанта полковник. - Еще темно. Все равно сначала услышим, а уж потом увидим.
Над лесом со стороны Вислы дул влажный и свежий ветерок. Начинало сереть, а на западной стороне неба все еще висел месяц, поэтому видимость была хорошая. В нескольких метрах под ними зеленели более низкие деревья; их пышные кроны образовали плотно сотканный ковер. Лишь отдельные сосны торчали выше. На востоке кое-где поблескивала зеркальная гладь реки. На юге, далеко в тылу противника, сверкнула огнем тяжелая батарея, грохот залпа донесся много времени спустя. Где-то совсем рядом, почти над головой, нежно запела птица. Это было так удивительно и неожиданно, что все посмотрели друг на друга и улыбнулись.
Генерал присел на низкий табурет, оперся рукой о ствол дерева. Пальцы его нащупали кусок металла с острыми рваными краями. Он выковырнул его из коры, взвесил на ладони и с жалостью подумал: "В этом лесу раненые деревья". Он жалел эти деревья, хотя приближался день, когда (он это знал) такие же осколки будут ранить солдат, сначала где-то здесь, недалеко, а позднее, часа через три после рассвета, он сам просит в атаку на Студзянки роту танков.
Он знал, что они пойдут, что их встретит огонь и они отступят. Это будет только разведка, но танкисты об этом не должны знать. Они должны ударить с верой в победу, смело вести машины вперед. Иначе противник почувствует, что это только разведка боем, и не удастся нащупать его огневые точки. Может, придется потерять машину-две, потерять людей... Будут потом возмущаться: "Почему не всеми силами?.." Но для удара всеми силами время еще не пришло.
Генерал знал, что на него свалилась огромная тяжесть ответственности, тяжесть людского страха и отваги, усталости и боли. Ведь эти люди были как бы его собственной рукой, которой он должен разгрести пепел, чтобы найти источник огня и погасить пожар. Он чувствовал себя усталым и старым, много старше своих лет. Держа в руке тяжелый осколок, он вспомнил, что в его собственном теле их было четырнадцать, что врачи выковыривали их ланцетами, а два, что впились очень глубоко, оставили.
"Я как это дерево", - улыбнулся он про себя.
- Не слышно, не видно, а пора бы уже, - нарушил молчание командир советской дивизии.
- Пора.
Небо на востоке порозовело и стало немного светлее. Теперь хорошо была видна Козеницкая пуща, протянувшаяся с востока на запад, испещренная на юге полянами, более мелкая и светлая там, где росли молодые рощи. Впереди, где просвечивал песок и остались только островки леса, находился окруженный батальон. Там царила тишина.
Прислушиваясь к первым выстрелам, все молчали, но это молчание становилось тягостным, и люди с надеждой смотрели на артиллериста в очках, который, не отрывая глаз от бинокля, взял телефонную трубку:
- "Слон-два", перенести вправо пятнадцать, зарядить, доложить.
Это звучало как поправка, как перенесение заградительного огня еще до первого выстрела, поэтому генерал спросил:
- Видите их?
Лейтенант не успел ответить - в низком перелеске, намного ближе, чем они предполагали, рассыпалась вдруг цепь вспышек. Они ложились ровно, как по линейке. Секундой позже донесся ровный, сухой треск, как будто кто-то бросил в окно горсть гравия, потом еще раз, еще и еще...
Полковник схватил генерала за руку и почему-то шепотом радостно сказал:
- Бьют залпами.
- А танка не слышно.
Артиллерист подал команду:
- Первое, огонь!
Они не увидели вспышки, но услышали, что сзади высоко просвистел снаряд, выпущенный из гаубицы. Огненный фонтан разрыва взметнулся правее пробивающегося батальона.
- Батарея, по три на орудие, беглым - огонь!
Снаряды полетели стаями, ударили в лес - там выросла отвесная стена пыли, прорезанная красными полосами огня.
Но вот наконец генерал услышал характерный грохот танковой пушки и улыбнулся: "Дошел Шарик!.."
Гремели залпы, в перерывах между ними трещали пулеметы, ритмично били семидесятишестимиллиметровки - полевые и танковая. Грохот и вспышки, которые становились все бледнее в свете наступающего дня, равномерно и неуклонно двигались в сторону наблюдательного пункта. Застигнутые врасплох, немцы стреляли редко и бесприцельно, видно, боялись попасть в своих.
Тем временем батальон исчез, скрытый кронами высоких деревьев, а вскоре стрельба утихла и только мерный рев мотора разносился над росистой травой.
Из-за горизонта показался полукруглый краешек солнца, и в это же время на широкую поляну, расположенную внизу, левее от них, выбежали бойцы. Следом выехала повозка, запряженная парой лошадей, за повозкой выкатился окруженный цепочкой гвардейцев танк; на стальном тросе он тащил за собой пушку. Генерал увидел около самого танка высокого, широкоплечего солдата с копной светлых волос. Рядом с ним шел седовласый мужчина в изорванном пиджаке. Генерал узнал в нем Черешняка и, хлопнув рукой по колену, показал на него стоящему рядом полковнику.
Те, внизу, двигались еще силой разбега - строем, ощетинившись оружием, с широко открытыми, словно в крике, ртами. В какой-то момент строй вдруг рассыпался, и бойцы окружили танк. А когда из люков показались темные шлемы и комбинезоны, бойцы бросились к танкистам, вытащили их за плечи из люков и стали подбрасывать вверх. До наблюдательного пункта донеслось эхо радостных возгласов.
- Вышли, - сказал полковник. - А были на волосок от смерти.
- На собачий коготь, - поправил его генерал и добавил: - Мне пора, еду под Студзянки. Присмотрите, полковник, чтоб ребят мне не помяли, и задержите их в своем штабе, пусть немного отдышатся...
Они пожали друг другу руки.
Генерал подошел к лестнице и начал медленно спускаться, с беспокойством прислушиваясь, как под тяжестью его тела поскрипывают перекладины. Спустившись ниже верхушек деревьев, он уже не мог видеть, как капитан Баранов подбежал к Еленю, который стоял ближе всех, поцеловал его в обе щеки и, сказав: "Спасибо, братцы", осел на землю и заснул. Генерал не видел гвардейцев, которые, тесно окружив Шарика, протягивали руки, пытаясь хотя бы дотронуться до него.
Когда генерал спрыгнул с последней перекладины на землю, один из автоматчиков, прикрывавших отход, приблизился к нему и доложил:
- Гражданин генерал, здесь вас ждет какой-то человек.
- Кто такой? - огляделся генерал.
В нескольких шагах от него стоял Черешняк, держа в левой руке винтовку. Ладонью правой руки он тер заросшую грязную щеку и в смущении бормотал:
- Это я, пан генерал. Насчет этой бумаги на лес...



15. "Рыжий"

Отбившийся от стада раненый кабан, затравленный собаками, борется, получает удары, сам наносит их и, истекая кровью, все же остается грозным до последней минуты. Но когда ему удается избавиться от своих преследователей, обмануть погоню и уйти в темные, сырые заросли леса, он опускает голову под тяжестью боли, ложится и зализывает раны.
Подобное произошло и с танком поручника Семенова. Когда Шарик принес топливный насос и мотор вскоре заработал, всех охватила радость - они снова могут сражаться! И только прорвав двойное кольцо окружения и добравшись до своих, они увидели, как досталось машине от удара тяжелой мины и взрыва связки гранат, брошенной под гусеницу: танк надо было основательно ремонтировать.
Людям тоже досталось. Лишь после возвращения, уже среди своих, заметили, что у Еленя на шее сзади фиолетовые пятна - очевидно, лопнул кровеносный сосуд, когда он изо всех сил упирался в заклинившийся люк. У Семенова на лбу появился шрам, хотя он и не помнил, когда и чем его задело. Саакашвили хромал на левую ногу, которую он повредил под Эвинувом. На Янеке не было никаких видимых следов схватки, но и у него ныло все тело и первый день он тоже едва держался на ногах. Они лежали в траве около танка, с ними - Шарик. У него кровоточило ухо и гноилась огнестрельная рана на спине.
- Хотел с нами поменяться, - Семенов в третий раз возвращался к той же теме. - Считал, что задание его слишком легкое. И вот мы живы, а там весь экипаж...
- Я видел между деревьями огонь, но не думал, что это они.
- Легкое задание, трудное задание, а смерть всегда одна, - философски заметил Григорий. - Никогда не знаешь, где с ней встретишься. Еще немного, и от нас бы даже мокрого места не осталось. Немец стрелял, наш гранату в нас бросил. Спасибо, Шарик спас...
Янек молчал. Ему было тем тяжелее, что с самого начала он не чувствовал симпатии к хорунжему Зенеку. Кого нам больше жаль? Тех, кого больше любим, или тех, кого не баловали своими чувствами?
Улыбки и шутки покинули экипаж. Однако молодость победила. Выспавшись в первую ночь, прошедшую сравнительно спокойно, танкисты почувствовали прилив сил и взялись за работу, горя желанием побыстрее привести машину в порядок. О себе они заботились меньше всего - кончилось тем, что они сбросили повязки, которые наложил им санитар. И только за Шариком следили все четверо. Он ходил с двумя повязками, приклеенными пластырем к шерсти.
Утром третьего дня все было почти готово. Все, кроме Янека, занялись проверкой механизмов. А он чуть свет отправился под Острув на склады бригады, откуда должен был принести радиостанцию, потому что старая окончательно вышла из строя. Шарик, конечно, побежал за хозяином.
Прождать пришлось дольше, чем Кос предполагал. Сначала не было техников, которые уехали на передовую ремонтировать поврежденные танки и вытаскивать с поля боя разбитые машины, потом ему пришлось ждать лампу, за которой послали на другой берег Вислы. Не имея возможности как-нибудь ускорить все это, Янек походил немного вокруг штаба и даже спросил о Лидке, но ему ответили, что она дежурила всю ночь, сейчас спит и будить ее не стоит.
Он, впрочем, и не настаивал на этом, потому что и сам не знал точно, чего он хочет: сообщить ей о смерти хорунжего Зенека или просто увидеть, как она выглядит, узнать, о чем думает. Штабные писари пригласили его вместе с Шариком на кухню, угостили обедом и начали расспрашивать, как танкисты были в засаде, как ходили на помощь окруженному батальону, как собака отнесла записку и вернулась с топливным насосом.
Солнце стояло почти в зените, когда после нескольких проб приема и передачи Янек смог наконец уложить радиостанцию в вещмешок и отправиться в обратный путь. Зной донимал с самого утра, но только теперь, выйдя в поле, Янек почувствовал, какая сейчас невыносимая жара. Над землей стоял запах гари, в воздухе висела тонкая пыль; казалось, что воздух обжигает кожу, что с каждым вдохом легкие накаляются все больше и больше.
Янек закатал рукава комбинезона выше локтей, расстегнул ворот. В руке он нес винтовку "маузер" с оптическим прицелом, которую подарил ему на прощание светловолосый гвардеец из батальона капитана Баранова.
Друзья сибиряка удивлялись: "Столько времени ты ее искал, а теперь отдаешь. Она нужна тебе, а не ему". Немногословный солдат произнес тогда длинную речь: "Ценность подарка измеряется тем, насколько он дорог тому, кто дарит. Иногда кусок хлеба значит больше, чем часы от начальства. Я не хочу, чтобы единственным воспоминанием поляков обо мне была бы разбитая гусеница. Я дарю то, что у меня есть и что считаю ценным". Цену винтовке придавали насечки, сделанные перочинным ножом на прикладе. Было их девять. Означали они меткие выстрелы, произведенные сибиряком в окружении под Эвинувом.
Янек шел по полю, неся винтовку стволом вниз, как охотничий штуцер. За спиной его тяжело дышал Шарик. Где-то впереди изредка рвались мины и снаряды. Бой утихал: немцам уже недоставало силы, чтобы рваться вперед, а наши удары еще не набрали этой силы. По звукам можно было судить, что это, скорее, обмен выстрелами, может быть, разведка, но никак не атака. Кос даже немного удивился, потому что знал, что всю бригаду переправили на западный берег, что еще со вчерашнего дня инициатива находится в наших руках и что сражение идет уже западнее Студзянок. Вчера оно было все-таки куда более ожесточенным и вот лишь сегодня, в воскресенье, утихло.
Янек спокойно миновал поле, вошел в лес, но и здесь, несмотря на тень, не было прохладней. Тропинка петляла между деревьями, по самой опушке бора; с правой стороны между стволами виднелось широкое открытое пространство, слегка поднимающееся вверх. Чернели оставленные в беспорядке разбитые и сгоревшие машины - то ли свои, то ли немецкие, издали не разберешь.
На середине склона зеленел островок деревьев вокруг трубы кирпичного завода. Эта труба давно служила мишенью для артиллеристов и была пробита в нескольких местах, верхушка ее развалилась, но, несмотря на это, труба еще держалась. У горизонта, вдоль дороги, росли тополя, выстроившись двумя ровными шеренгами, а слева, на фоне сосен, белели березы. Около сгоревшей лесной сторожки, где земля была изрыта окопами, выделялся темный ряд елей.
Тропинка, по которой шел Янек, изгибалась дугой вдоль отступающего края леса, но Янек знал, что потом она опять побежит в прежнем направлении, и, желая сократить дорогу, пошел напрямик через поле. Все равно, что там, что здесь, было одинаково жарко. Сначала Янек никого не встретил, но, когда он вышел на открытое пространство и зашагал вдоль межи, огибая кусты чертополоха, он услышал, как кто-то из лесу крикнул высоким голосом:
- Младший сержант!
Он не обратил внимания на этот крик и продолжал шагать. Только Шарик навострил уши и повернулся в ту сторону, откуда долетел голос.
- Янек! - снова окликнул его кто-то.
Янек повернул голову и с левой стороны в кустах разглядел знакомую фигуру рыжей санитарки из роты Черноусова. Она еще что-то крикнула ему и замахала рукой. Янек обрадовался, кивнул, что сейчас подойдет к ней, но она, видно, не поняла, потому что выбежала из кустов и взволнованно замахала руками, показывая, чтобы он вернулся в лес. Шарик бежал к ней прямо по пашне, поднимая лапами пыль.
Янек ускорил шаги. Внезапно прозвучал винтовочный выстрел. Девушка упала, - наверное, хотела укрыться. Нет, не поэтому. Каска с ее головы укатилась в борозду, обнажив волосы цвета свежеочищенного каштана. Прежде чем Янек понял, что случилось, ноги сами понесли его к ней. Он бежал длинными прыжками, споткнулся на вспаханном поле, и в эту самую минуту прямо над его головой раздался короткий свист.
Тут было не до шуток. Янек понял, что это не случайный выстрел, что он имеет дело со снайпером, укрывшимся в засаде. Сделав еще два прыжка, Янек упал в борозду и прижался головой к земле. От бега у него бешено колотилось сердце, он тяжело дышал, со лба стекали капли пота. Ему хотелось сейчас же вскочить, броситься к девушке, но он подавил это бессмысленное желание, так как понял, что помочь ей может только живой. В открытом поле пуля быстрее человека.
Стараясь не отрывать тела от земли, он отстегнул лямки вещмешка и, оставив его в борозде, пополз к меже. Там он почувствовал себя свободней. Заросшая травой узкая полоска земли, разделяющая поля, была глубоко вспахана и хорошо скрывала его от противника. Межа была покрыта спутанной шевелюрой подсохшей, но высокой травы с кустами чертополоха. Янек слегка приподнял голову и примерно в десяти метрах увидел впереди камень.
Это был большой валун, позеленевший от моха; отколотый бок его краснел гранитом. Он лежал здесь, вросший в землю, с незапамятных времен, когда принесли его в Польшу скандинавские ледники. Янек решил сделать его своей крепостью. Он быстро подполз к валуну. С жалостью подумал, как пригодилась бы ему саперная лопатка. Снайпер был где-то справа от него, и, чтобы повернуться в его сторону, Янеку приходилось теперь руками разгребать землю, пальцами рыть себе окоп. Если бы у него были хоть когти, как у Шарика... Кстати, куда он делся?
Однако думать о собаке не было времени. Минуты бежали одна за другой, а на расстоянии около ста метров лежала в борозде раненная пулей девушка с рыжими волосами. Ему хотелось хотя бы взглянуть в ее сторону, но он сдержал себя и, закусив губы, скрючившись, занял позицию. Медленно высунул ствол винтовки между травой и чертополохом, ногами раздвинул песок и осторожно выглянул из-за стеблей. Холм был пуст, безлюден, ничто на нем не изменилось.
Из-за пояса он вытащил охотничий нож с длинным узким лезвием и, надев на него шлемофон, начал поднимать его над камнем осторожно, сантиметр за сантиметром, чтобы слишком поспешным движением не выдать свою хитрость. Когда темный верх шлема поднялся сантиметра на два, снайпер попался на удочку - прогремел выстрел.
Янек почувствовал боль в щеке - в нее попали мелкие осколки гранита. От удара пули шлем упал на землю. Однако все было напрасно - вспышки выстрела он не увидел. Солнце стояло в зените, но склонилось чуть-чуть к югу и поэтому слепило глаза. Контуры деревьев на опушке леса были черными. Ему показалось, что звук шел с той стороны, где на аллее, ведущей к сгоревшей лесной сторожке, росла ель, а возле нее - береза и две сосны. Но определение направления мало что дало: он не узнал, где укрылся снайпер.
Янек еще раз повторил свой маневр - снова прогремел выстрел, но на этот раз пуля была послана не в шлем. Она высекла искры из камня с другой стороны, подняла небольшое облачко сухого песка. Янек припал головой к борозде и почувствовал, как вдоль спины потекла струйка холодного пота. Страх схватил его за горло.
Его противник был опытным снайпером. Поняв, что появление каски - только уловка, он выстрелил чуть левее камня. Если бы он выстрелил не с левой, а с правой стороны валуна...
Кос почувствовал, что ствол направлен прямо в его укрытие. Сейчас он был совершенно беспомощен. Невидимый враг открыл его местонахождение, не выдав своего. Янек не знал, что ему делать. Он мог ползти по борозде до самого леса. На это ушло бы не меньше четверти часа, но ведь речь идет не о нем. На поле лежит Маруся, раненная в тот момент, когда хотела предостеречь его...
Вдруг с той стороны, откуда летели пули, донесся далекий собачий лай. В первую минуту Янек подумал, что ему это показалось, но собака залаяла опять. Янек отполз на полметра вправо от валуна и осторожно выглянул. Солнце, которое до сих пор мешало ему, теперь помогло. Он ясно увидел темный силуэт Шарика, который, укрывшись за стволом сосны и подняв вверх морду, лаял на березу.
"Песик!" - с нежностью подумал Янек.
В кроне березы что-то замаячило, дрогнули ветви. Янек приник к прикладу, взглянул в прицел. Линзы приблизили дерево, позволили рассмотреть очертания человека, спрятавшегося в листве. Янек сделал вдох и, поймав цель в перекрестье, медленно нажал на спуск.
Раздался выстрел. Шарик перестал лаять. Мгновение все было спокойно, и Янек хотел уже спрятать голову, когда в листве что-то блеснуло. Задевая за толстые ветки, упала винтовка, зацепилась ремнем и повисла на нижнем суку. Затем вверху затрепетала тень и свалилась вниз на землю.
Янек вскочил, схватил вещмешок с радиостанцией и в несколько прыжков оказался около девушки. Она показалась ему меньше, чем в тот раз, когда приносила термос в засаду. Маруся лежала на боку, вытянув перед собой руки и склонив голову на грудь.
Янек поднял ее и большими шагами пошел в сторону леса. Пока шел по полю, он все время чувствовал на спине чужой взгляд, ему казалось, что кто-то целится в него и в любое мгновение он услышит звук выстрела и почувствует удар.
Однако все было тихо. Он вошел в лес и, укрывшись в тени, положил девушку на траву. Только теперь он увидел, что ее гимнастерка над правой ключицей была мокрой и черной от крови. Он разрезал ткань ножом, достал из кармана индивидуальный пакет, разорвал его и перевязал Марусю.
- Больно, - прошептала она, открывая глаза. - Это ты, Янек? Хорошо, что он в тебя не попал.
- Зачем ты выбежала?
- Я знала, что он стреляет. Убил бы тебя. Жалко такого младшего сержанта. Как это по-польски? Капрал?.. - прерывисто и с трудом дыша говорила она. - Как ты меня вынес?
- Лучше не разговаривай. Наверное, легкое прострелено, - он прижал палец к губам. - Сейчас понесу тебя дальше, поищем перевязочный пункт.
Из кустов выскочил Шарик с небольшим куском ткани в зубах. Он сел на задние лапы и, царапая когтями по сапогу Коса, поднял морду вверх. Янек взял у него из зубов бело-голубую повязку, на которой готическими буквами было напечатано: "Герман Геринг".
Маруся лежала на траве и молча наблюдала за всем этим. Только когда Янек повернулся к собаке, она увидела: за спиной у него висит снайперская винтовка.
- Ты его снял?
Янек кивнул головой.
- Вдвоем - я и Шарик. Если бы не он... Да ты не разговаривай, молчи.
Он нагнулся, поднял ее. Правую руку она осторожно прижала к себе, а левой обняла его за шею. Через ткань комбинезона, пахнущую машинным маслом, она слышала, как бьется его сердце.
- Куда несешь, далеко?
- Пока сил хватит.
Из зарослей кустарника он вышел на лесную дорогу и остановился перевести дыхание. Ему повезло: со стороны передовой послышался шум мотора и вскоре из-за поворота выскочил грузовик студебеккер. Машина резко затормозила около Янека, подняв клубы густой пыли. Из окна кабины выглянул Вихура, "король казахстанских дорог".
- Кос, ты что тут делаешь?
- Девушка ранена, снайпер в нее стрелял.
- Давай ее в кабину. Заходи с той стороны.
Вихура открыл дверцу, и Янек, взобравшись на ступеньку, осторожно опустил Марусю на сиденье, положив ее голову на колени шоферу.
- Побыстрее отвези ее в госпиталь.
- Ясно, отвезу, но только с одним условием. Скажи мне наконец, что там было в Сельцах, когда ты отремонтировал машину.
- Не валяй дурака. Заткнул шарфом выхлопную трубу.
- А потом?
- А потом собака его вытащила.
- Черт возьми, ловкий фокус. Ну поеду дальше, опять за снарядами лечу.
Девушка прислушивалась к разговору на чужом языке. Она лежала, подогнув ноги, и несмело улыбалась Косу.
- Дай мне свою полевую почту.
Он поспешно нацарапал на листке бумаги свой адрес и сунул ей в карман брюк.
- Поезжайте же, надо спешить.
- Я тебе напишу. Ты ответишь?
Он кивнул головой, пожал ее руку и, соскочив с подножки, захлопнул дверцу.
Студебеккер двинулся медленно, осторожно объезжая выбоины. Янек еще несколько минут смотрел на тучу пыли, которая тянулась за ним, и подумал: "Надо бы написать Ефиму Семенычу, уже, наверно, два месяца, как последнее письмо отправил".
Он стоял на краю дороги и, глядя вслед грузовику, радовался не тому, что сам уцелел, а тому, что спас девушку и что она ему, возможно, напишет. Солдат на фронте, у которого нет дома и который не получает писем, беднее других. В каждом солдате живет потребность в теплом слове, тоска по человеку, о котором можно было бы думать в трудные минуты.
Только сейчас Янек почувствовал, как устал, и опустился на землю. Чтобы как-то оправдать свое бездействие, он начал вырезать на прикладе винтовки новую зарубку, похожую на предыдущие. Пересчитал их, дотрагиваясь до каждой пальцем. Всего их теперь было десять. Послюнявил большой палец, опустил его в пыль и замазал последнюю зарубку, чтобы она не выглядела такой свежей и не отличалась от других.
Шарик лежал рядом, открыв пасть, тяжело дышал и с интересом наблюдал, что делает хозяин. Он несказанно обрадовался, когда Янек отложил в сторону винтовку и расцеловал его кудлатую морду.
Потом они наконец собрались. Янек забросил за спину вещмешок с радиостанцией, и быстрым шагом, без всяких приключений оба добрались до своего танка, стоявшего в лесу в окопе.
- Тебя только за смертью посылать, - проворчал Саакашвили. - У нас уже все готово, танк как новый. Монтируй скорее свой ящик.
Густлик и Василий сидели в стороне, шагах в двух, прислонившись спиной к стволу дерева. Янек только сейчас рассмотрел, как они изменились за полдня, пока он их не видел. Они стали совсем другими людьми, не похожими на тех, которых он знал еще два дня назад. И не в том дело, что глаза у них покраснели от пыли и огня, сами они похудели и осунулись. Ему трудно было объяснить, в чем заключалась эта перемена. Может быть, появились какие-то новые, мелкие, почти невидимые, но тем не менее красноречивые морщинки. Жизнь оставляет свой след на лицах. А война делает это особенно острым резцом. Каждый день сражения равняется, пожалуй, многим неделям и даже месяцам мирной жизни.
Янек через люк механика забрался в машину, сел на свое место и начал укреплять радиостанцию, а Григорий, заглядывая внутрь, болтал:
- Знаешь, здесь недалеко от нас снайпер стрелял. Даже автоматчики туда пошли. Искали, искали, да так и не обнаружили. Потом кто-то ему все-таки врезал, и он, как дохлая ворона, с дерева свалился. Принес бы свою рацию побыстрей, успел бы туда. Попробовал бы свою "трубку", что сибиряк подарил. А то так без пользы таскаешь туда-сюда.
- Какую "трубку"? - спросил Янек, улыбаясь про себя.
Он прекрасно знал, что именно так называют солдаты снайперские винтовки из-за оптического прицела. Его забавляло, что Григорий ни о чем не знает.
Саакашвили не успел ответить. Подошел Семенов и, просунув в танк приклад снайперской винтовки, спросил:
- Янек, так это ты?
Кос достал из кармана бело-голубую повязку и протянул ее Василию. Елень, который вместе с поручником подошел к танку и сейчас тоже заглядывал внутрь, свистнул как бы в подтверждение.
- Ну иди же сюда, - протянул руку Василий. - Иди же, нагнись. - Он схватил руками голову Янека и поцеловал его.
- Очень просто, - начал объяснять Янек. - Шарик его выследил. Побежал к дереву, где он сидел, и залаял.
- Так это двойной триумф. А почему ты не в настроении?
- Снайпер Марусю ранил. Помните, ту санитарку, Огоньком ее называют? Вихура повез ее в госпиталь.
- Что ты говоришь! - огорчился Густлик. - Тяжело ранена?
- Тяжело.
- Выздоровеет. Ведь ее сразу повезли, доктора вылечат.
У Янека вдруг навернулись слезы на глаза. Увидев это, три приятеля отошли и начали искать Шарика, чтобы выразить ему свою благодарность. Кос вытер тыльной стороной руки слезы. Закончив монтаж радиостанции, он установил связь с бригадой и, объяснив, что это только проверка, вылез из танка.
- В порядке? - спросил Елень.
- Работает. Сами знаете, рация всегда в порядке, когда ее проверяешь. А вот когда связь нужно установить - подводит.
Василий сидел на борту танка и, запрокинув голову, смотрел в небо сквозь ветки деревьев.
- Изменится погода? - спросил его Янек.
- Нет, жара сохранится. Да я не тучи ищу, а думаю о том, о чем мы с вами уже говорили: о названии.
- Раз не хотите, чтобы назывался Гнедой, так я на эти ваши Буцефалы тоже не согласен, - заявил Елень.
- И правильно, - подтвердил Василий. - У нас в моторе лошадей целый табун. Потом танк - это куда больше, чем конь, что-то гораздо более близкое. Это как человек, как товарищ... Назовем его Рыжий.
- Это почему? - возмутился Елень. - Гнедой не хотите, а Рыжий - хорошо?
- Я тебе объясню, - подмигнул ему Григорий. - Присмотрись: весь танк от огня порыжел, стал каштанового цвета. Марусей он не может называться, он ведь не девушка. Так что Рыжий в самый раз.
Густлик посмотрел на Янека и хлопнул себя по лбу.
- Ясно, теперь все понял. Раз в честь той славной девушки, пусть так и будет. Согласен.



16. Штурм

Вечером пришел связной из роты автоматчиков и в темноте провел их танк на новую позицию.
Теперь они располагались в окопе, укрытом под высокими деревьями. Перед танком тянулась густая поросль низких, по грудь, молодых сосенок. В роще были позиции стрелковых подразделений.
Ночь принесла с собой тишину; казалось, сражение угасает. Напоминали о нем лишь яркие ракеты, то и дело пускаемые немцами. Ракеты вычерчивали в темном небе светлые дуги и падали на землю, продолжая еще некоторое время тлеть в песке и на траве. Елень остался в башне, у перископа, а остальные прикорнули внизу, на боеприпасах. Но не твердые ребра ящиков мешали танкистам заснуть в эту ночь - на такие пустяки никто не обращал внимания. Сон не приходил, потому что все знали: завтра последний удар по Студзянкам.
- Как это получается, что именно завтра? Об этом знает командование и штаб, но меня интересует, почему командир решил наступать не сегодня, не послезавтра, а именно завтра.
В танке было выключено освещение, не горела даже крохотная лампочка, освещающая прицел, и Янек говорил в пространство, не видя лиц друзей, лежащих рядом. Минуту длилось молчание, потом заговорил Саакашвили:
- Я тебе так скажу. К примеру, напал на тебя кто-нибудь, ударил. Потемнело у тебя в глазах, едва на ногах удержался, а сам уклоняешься от ударов, отступаешь, выжидаешь, пока шуметь в голове перестанет. После, когда придешь в себя, начинаешь вокруг ходить, ждешь, когда он неосторожное движение сделает, откроется, - и тогда бьешь. Понял?
- А откуда известно, что они неосторожное движение сделают именно завтра?
Василий не участвовал в разговоре. В танке воцарилась тишина, снаружи тоже было тихо. Даже пехота, укрытая в роще, прекратила стрельбу.
Прошло, наверное, с четверть часа. Ровное дыхание друзей усыпило и Янека. Неожиданно вдалеке, слева от танка, вспыхнула ожесточенная перестрелка, слышались автоматные и пулеметные очереди, взрывы гранат, несколько раз отозвались минометы, прокатилось "ура", и вскоре все стихло.
Янек поднял голову, те двое тоже не спали. Густлик беспокойно ворочался в башне на месте командира. Косу не хотелось первым спрашивать, в чем дело.
- Танкисты! - совсем близко раздался голос. - Спите?
- Спим, - отозвался Елень, открывая люк. У танка стоял пехотинец. - Чего тебе?
- Слыхали стрельбу? Говорят, сейчас русские окружение замкнули. В темноте выбили немцев из леса, южнее.
Кроме телефонов и радиостанций в каждой армии существует еще один способ распространения сведений, действующий не менее быстро, чем радиоволны. Это солдатский телеграф. Сведения передаются из уст в уста по фронту, переносятся с наблюдательных пунктов на батареи посыльными и водителями автомашин, докатываются с фронта в тыл и из тыла на фронт.
Батальоны и полки, дивизии и корпуса - это не просто людские массы, скорее, это живые организмы. Сосредоточение сил, оборона, наступление - все это как движение пальцев одной руки, и о том, как с помощью нервов двигаются пальцы, узнает все тело. И сейчас со скоростью электрического тока пронеслась по фронту весть, что сомкнулось кольцо окружения и танковый клин дивизии "Герман Геринг" в мешке.
- Теперь понимаешь, Янек? - спросил Семенов. - Если бы ударили вчера, или сегодня, или даже за несколько минут, гитлеровцы могли бы подтянуть резервы или отступить.
- Я ему рассказывал, - вставил довольный Григорий, - если в шишку ударишь обухом топора, то только ветка закачается. Хочешь орех разбить, бей его на чем-нибудь твердом. Вот и сейчас, когда они окружены...
Семенов встал, приказал Еленю освободить башню и ложиться спать. Янек и Григорий поднялись, чтобы заменить командира, но он и слушать не хотел - отправил и их спать.
Друзья знали, что командир сердится, когда долго настаиваешь на своем, что спорить с ним можно до определенного момента, и послушно улеглись на ящиках.
Семенов открыл люк, посмотрел в небо, на котором виднелись мигающие звезды. Чтобы смягчить резкий тон приказа, шепотом сказал:
- Спите, ребята, завтра будет хорошая погода.

- Эй, вставайте!
Все быстро проснулись, не понимая, сколько спали - минуту или несколько часов. Было еще темно. В открытом люке виднелся силуэт Семенова.
- Идите сюда!
Все разом вскочили и протиснулись в башню к командиру.
- Подъехала автомашина, и кто-то спрашивает о танкистах. Может, начальство?
Слышались шаги пробирающегося через заросли человека и треск ломающихся веток.
- Эй, есть кто-нибудь там?
- А ты кто?
- Повар, не узнаете?
- Бери правее...
Капрал Лободзкий взобрался на броню и приблизился к башне. Он почти не изменился со времени их знакомства: чуть сутулый, с отвисшей на щеках кожей. Только как будто немного похудел, а может, это только казалось ночью.
- А-а, это вы - четыре непорочных танкиста и почитаемая вами собака? Идите вон туда прямо и возьмите на кухне мясо, кофе и хлеб. Кофе можете налить в термос, а я тем временен посплю.
В танке остался Елень, остальные, захватив котелки, по очереди вылезли из танка. Янек подсадил Шарика, сам выбрался последним. Повар остановил его за руку:
- Кос, я встретил Вихуру из колонны снабжения, он просил передать, что раненую девушку перевез на другой берег и передал доктору из санитарной машины.
- Спасибо, что сказал.
- Не за что, - пожав плечами, ответил Лободзкий.
Кухню нашли без труда - их безошибочно привел Шарик. Между деревьями на узкой просеке стояла автомашина с прицепленными к ней двумя котлами. Из отбитой трубы струился дымок. Шофер спал на сиденье; дверца кабины была приоткрыта, и из нее высовывалась голова с коротко остриженными волосами. Несмотря на темноту, можно было заметить веснушки, густо рассыпанные по всему лицу водителя. Саакашвили хотел разбудить его, но Семенов остановил Григория.
- Пусть поспит.
Они напились горьковатого пшеничного кофе, положили в два котелка вареное мясо, под брезентом нашли хлеб. Когда вернулись к танку, повар спал на броне, под головой лежала свернутая подстилка Шарика.
- Подложил ему, чтобы шишку не набил, - объяснил Елень. - Так спит, что будить жалко. Только сначала все мать звал.
Григорий побрызгал ему в лицо водой. Повар вскочил, протер глаза и, полусонный, заговорил:
- Днем варю, ночью развожу...
Потом спрыгнул с танка и пошел к густому сосняку.
- Подожди, - позвал Янек. - Иди за собакой, она покажет. Шарик, отведи его на кухню!
Они исчезли в темноте, а через минуту танкисты услышали урчание запускаемого мотора. Овчарка вернулась, весело помахивая хвостом, с большим куском сырого мяса в зубах.
До рассвета оставалось мало времени, но общими усилиями они уговорили Семенова лечь спать, а сами втроем разместились в башне. Елень доедал с хлебом остатки мяса, а Янек с Григорием шепотом разговаривали. Небо на горизонте посветлело. Звезды погасли, на броню легла роса...
Поручник перевернулся на другой бок, вздохнул и пробормотал что-то. Янек слез с сиденья, заглянул вниз и услышал шепот:
- Люба, я приду... Я сейчас...
На дне танка было темно, но в открытый люк механика падал серый столб света, и от этого на лицо Василия ложилась светло-голубая тень. Янек смотрел на него, и командир показался ему значительно моложе, чем обычно. Кос подумал, что Семенов мог быть его старшим братом. Старший в экипаже - еще не значит взрослый.
- Что там? - тихо спросил Григорий.
- Ничего, это он во сне разговаривает, - ответил Янек.
Где-то совсем рядом гулко ударила танковая пушка. Эхо выстрела покатилось, вернулось обратно к лесу. Семенов открыл глаза.
- Слышу, немцы оповестили о начале дня. - Он сел и посмотрел на часы. - Через четверть часа, Янек, ты должен быть у рации, а пока, думаю, надо позавтракать. Налейте кофе.
Съели по куску хлеба и, передавая из рук в руки котелок с кофе, осушили его до дна.
- Теперь по местам!
Окоп, в котором стоял танк, был неглубокий, и бруствер не заслонял смотровые щели, но Григорий и Янек, находившиеся на полметра под землей, видели только деревья расположенной поблизости густой сосновой рощи.
Солнце выплыло из-за горизонта, и в его лучах Кос через прицел мог различить седые ниточки с висящими на них капельками росы. Маленький зеленый паучок бегал по ним и деловито плел сеть. Отдохнув за ночь, он работал старательно, не зная, что скоро этот стальной холм двинется с места, сомнет сосенки и порвет паутину. Косу стало жаль труженика. Он даже решил выйти из машины и перенести паука вместе с веткой куда-нибудь в сторону, но тут же подумал, что это не имеет смысла, так как они сами не знают, что с ними будет.
Возможно, именно сейчас, на рассвете, их выдал отраженный от брони луч солнца и притаившийся невдалеке "фердинанд" уже навел свое орудие на цель. Возможно, в его ствол уже загнан восьмидесятивосьмимиллиметровый снаряд, и стоит только слегка нажать...
Нет, ничего подобного не случится. Танк хорошо замаскирован, солнце светит с нашей стороны. Другое дело танки, которые стоят с той стороны деревушки и будут атаковать с запада. Их может выдать открытый перископ.
В наушниках раздался свист и вскоре послышался голос:
- "Граб", "Дуб", "Бук", "Сосна", "Ель", "Лиственница"! Я - "Висла", я - "Висла". Доложите, как слышите. Прием.
Это была Лидка. Говорила она сонным голосом, словно всего минуту назад крепко спала.
- "Висла", я - "Ель"! Вас слышу. Прием.
- Я - "Дуб"! Вас слышу...
Роты докладывали по очереди, казалось, спокойно, может, несколько бодрее, чем обычно. Янек подождал и доложил последним:
- "Висла", я - "Граб". Слышу вас хорошо. Прием.
Он не сказал "Граб-один", а назвал позывной всего взвода, несмотря на то что от взвода остался один танк. Хорунжий Зенек со своим экипажем погиб, когда вызвал на себя огонь, прикрывая их прорыв к окруженному батальону. Погиб раньше, чем успел свариться бульон из курицы, пойманной его механиком. А на другой день третий танк получил прямое попадание в мотор. Его вывезли тягачом, и сейчас он стоял у штаба как неподвижная огневая точка.
- Я - "Висла". Слышу всех. Тебя, "Граб", тоже.
Янек не знал, как понимать ее последние слова: то ли это знак особой симпатии, то ли насмешка. Задетый, он недовольно повел плечами и тут же радостно подумал, как просто и естественно завязалось его новое знакомство.
"Если уцелею в бою, то через несколько дней получу письмо из госпиталя. Тогда напишу ей, что наш танк называется "Рыжий". И еще напишу: "Это по цвету твоих, Маруся, волос..."
Заговорила артиллерия. Выстрелов не было слышно, снаряды не свистели над головой. Наверное, стреляли с той стороны, с запада. Об этом можно было только догадываться - Янеку мешали видеть росшие впереди молодые сосенки.
- Бьют по фольварку, - заметил Семенов. - Наверно, теперь уже недолго...
Из башни танка на расстоянии не меньше полукилометра был виден огромный массив каменных зданий, наполовину разрушенных, с темными провалами вместо окон.
В створе между двумя домами можно было разглядеть часть двора; справа - вымощенную булыжником дорогу, а немного ближе - редкий сад с яблонями, под которыми стояло несколько разноцветных ульев. Вокруг дворовых построек и сараев вздымались столбы пыли от взрывов, снарядом сорвало маскировку с орудия, стоявшего у дороги.
Василий поймал орудие в прицел, но выстрела не сделал.
- Сигнала еще нет? - спросил он у Коса.
- Молчат.
Вдалеке, из-за фольварка, с той стороны, где за сгоревшей деревней простирался лес, послышались гул моторов и выстрелы танковых пушек. Семенов решил, что именно там должен находиться командир и что поэтому приказ атаковать был передан условным сигналом, а не по радио. "Они пошли, а нас оставили в засаде, - подумал он. - Солнце с тыла, немцы нас не обнаружат".
С юга на небольшой высоте появилось звено самолетов. Приближаясь к фольварку, самолеты изменили строй: теперь они летели один за другим, словно нанизанные на нитку. Ведущий вошел в пике и сбросил бомбы. Затем он снова взмыл в небо, а второй начал атаку. С земли рванулись вверх высокие столбы песка, обломки бревен и кирпичей.
- Что там делается? - забеспокоился Саакашвили.
- "Юнкерсы" врубают нашим, - объяснил Елень. - Ой, гляди-ка, халупа двинулась.
- Вижу, следи за ней, запомни, где остановится, - ответил Семенов.
- Ударим?
Василий не ответил. Спокойным движением он перевел ствол и поймал в прицел двигающуюся крышу. Нетрудно было догадаться, что случилось. Танк, замаскированный в доме, двинулся и потащил на себе крышу и уцелевшие стены. Цель легко можно было уничтожить, но в этом случае пришлось бы обнаружить себя.
Самолеты сбросили бомбы и теперь прошивали лес за деревней длинными очередями из пулеметов и пушек. Потоки пуль и снарядов неслись к земле, тучи пыли, поднятые разрывами бомб, медленно клубились в воздухе. От одной мысли, что все это происходит совсем рядом, на расстоянии не более полутора километров, по спине забегали мурашки.
С востока, над притаившимися танками, пронеслись две пары истребителей. Внезапно "юнкерсы" прервали атаку и начали разлетаться в разные стороны. Последний самолет заметил опасность слишком поздно и не успел ретироваться. Прошитый очередью, он вспыхнул и упал в лес.
Истребители исчезли, преследуя немцев, и небо вновь стало пустынным. Из-за фольварка слышались выстрелы немецких танков да тявканье минометов. Снаряды рвались за деревней, а здесь, на опушке леса, было тихо и спокойно.
- Отбили? - спросил Саакашвили.
- Отбили.
- А мы сидим здесь и ничего не делаем... - забеспокоился Янек.
- Сам ведь спрашивал ночью, - повернулся Семенов к Косу, - откуда узнаем, что противник сделает неосторожное движение. Так вот, он должен его сделать. Вот и ждем, когда он просчитается.
В танке на некоторое время воцарилась тишина. Под броней становилось душно... Небо, видное в смотровые щели, побледнело, предвещая зной. Шарик, наевшись свежего мяса, спал. Елень, привыкший философски оценивать события и ничему не удивляться, тоже задремал, клюнул носом, стукнулся головой о броню, проснулся и зевнул. Янек вынул из пулемета затвор, осмотрел его, сдул невидимую пыль и поставил на место.
Каждый по-своему переносил тягостное ожидание. Если бы они с утра пошли в бой, не было бы времени на раздумья. Теперь же, когда стало известно о безуспешной атаке роты, занимавшей позиции на противоположной окраине деревни, воображение рисовало им невеселую картину: сожженные танки, убитые осколками снарядов люди. В тиканьи танковых часов, в легком шелесте ветра, в уплывающих минутах - во всем был растворен страх. Григорий потянулся к огнетушителю и, едва дотронувшись до него, отвел руку. Потом стал было напевать, но тут же умолк. Проверил замок люка, погладил броню.
- Молодец, "Рыжий", - прошептал он и громко добавил: - Василий, видно что-нибудь?
- Когда будет видно, скажу.
Между строениями фольварка через неравные промежутки времени несколько раз охнули минометы, веером разбросав мины по лесу. Семенов видел, как, сменяя позицию, расчет переносит стереотрубу, устанавливает ее в окопчике у акации. Заметил место, где они укрылись, проверил, стоит ли у дороги орудие и немецкий танк, замаскированный крышей дома.
- Ничего существенного. Фрицы нервничают немного.
Снова заговорила советская гаубичная батарея. Между деревьями всплеснулись фонтаны взрывов, снаряд развалил угол каменного сарая. Вначале Семенов считал залпы, но быстро сбился - присоединились новые орудия и огонь усилился. Наконец артиллерия смолкла. Были слышны лишь шум моторов за деревней да длинные пулеметные очереди.
Немцы, видимо, решили начать контратаку. Неожиданно, сбросив маскировку, из укрытия выползли два, а потом еще четыре танка. Поднимая столбы пыли, они двинулись к перекрестку дорог. Семенов закусил губу и убрал руку со спуска. Его так и подмывало выпустить по немцам несколько снарядов. Танки скрылись за домами, деревьями и за завесой пыли.
С юга, теперь уже на большей высоте, снова показались немецкие самолеты.
Василий, усмехаясь, следил за ними и в тот момент, когда они начали менять порядок, готовясь перейти в пике и атаковать, поднял руку.
- Янек, иди сюда, быстро.
Кос быстро проскользнул у основания орудия и встал в башне рядом с командиром.
- Посмотри в перископ. Видишь самолеты?
- Вижу.
- Внимание, сейчас начнут бомбить, - быстро объяснял Василий. - Наши провели артиллерийскую подготовку, но в атаку не пошли. Немцы же на всякий случай вызвали самолеты, но, видимо, не выдержали напряжения и двинулись в контратаку. Это и есть то самое неосторожное движение, о котором ты спрашивал.
Заметив над землей поднятые танками столбы пыли, немецкие летчики приняли их за объект атаки. Самолеты с воем вошли в пике, сбрасывая одну за другой бомбы...
- Это они в своих? - спросил Кос.
- По своим лупят, - радовался Елень, стоявший по другую сторону орудия.
Семенов толкнул Янека в спину:
- По местам! Густлик, заряжай осколочным. Янек, внимательно слушай, а ты, Григорий, заводи мотор и будь готов.
Уже пятый самолет выходил из пике, а шестой стремительно шел в атаку, когда в шлемофонах отозвалась штабная радиостанция.
- "Сосна", "Ель", "Лиственница", внимание!.. Вперед!
Семенов знал, что через минуту последует команда и его танку. Спокойно навел пушку на противотанковое орудие, стоящее у дороги. Было видно, как к нему бегут немцы в пятнистых куртках и занимают позиции.
- "Дуб", "Бук", "Граб", внимание!..
Теперь маскировка была уже излишней, и, прежде чем послышалась очередная команда, раздался выстрел... Сквозь оседающие облака дыма и пыли стало видно завалившееся набок орудие с торчащей кверху оторванной трубой станины. Мгновенно в прицел была поймана акация, с минуту Василий отыскивал миномет и, не обнаружив его, выпустил по дереву один за другим два снаряда. Сердце командира радостно забилось, когда внезапно вверх высоко взметнулся гейзер разрыва.
- Боеприпасы рванули, - прошептал он и громко добавил: - Противотанковым заряжай!
- "Дуб", "Бук", "Граб", внимание! - повторила бригадная радиостанция, и вот долгожданная команда: - Вперед!
- Механик, стоп! - остановил Василий Григория, который уже выжал сцепление и включил скорость.
Семенов развернул ствол в ту сторону, где заметил двигающуюся крышу, секунду отыскивал ее и наконец увидел, что она еще движется, пытаясь занять позицию возле построек фольварка. Василий навел пушку в самый центр соломенной крыши и выстрелил. Крыша дрогнула, сдвинулась в сторону, и из-под нее, как раненый зверь, выполз огромный "фердинанд". Самоходка, пятясь, разворачивалась.
- Подкалиберным заряжай!
- Готово!
Василий старательно высчитал поправку, и как раз в этот момент "фердинанд" остановился на несколько секунд. Поручник воспользовался этим и всадил снаряд прямо в башню вражеской машины. Не дожидаясь результата выстрела, скомандовал:
- Механик, вперед! Полный газ!
Танк рванулся с места, как резвая лошадь, застоявшаяся в конюшне. Они скорее выскочили, чем выехали, из окопа и двинулись на фольварк.
- Янек, бей по амбразурам и окнам!
Кос прильнул к прицелу. Некоторое время в нем мелькали зеленые иглы сосен да верхушки подминаемых танком низких деревьев, но вот в прицеле посветлело - танк въехал в сад. Через смотровую щель Янек увидел, как промелькнули несущиеся вперед соседние танки и между яблонями, за пасекой, показался дом, чернеющий провалами выбитых окон. В глубине его, как глаза кошек в темном подвале, сверкнули искорки пулеметных очередей, Янек тут же открыл по ним огонь и подавил пулеметы противника, столь опасные для движущейся за танками пехоты. Затем он "обработал" два окопа и пролом в стене у самой земли. Но вот танк немного свернул в сторону и между двумя строениями въехал во двор фольварка. Из-за угла выскочил немецкий солдат с фаустпатроном. Короткой очередью Кос уложил его. Падая, немец успел нажать на спуск, и по вытоптанному двору фольварка, словно футбольный мяч, покатился снаряд. Он взорвался, ударившись о груду камней.
Рядом с убитым немцем появился мчавшийся бронетранспортер. Заметив танк, водитель резко затормозил и стал разворачивать машину, а в это время, укрывшись за его броней, два десантника, в покрытых маскировочными сетками касках, строчили из пулемета. Расстояние до бронетранспортера было чересчур мало, чтобы поразить его выстрелом из орудия. Мгновенно оценив обстановку, Семенов приказал механику:
- Тарань!
Саакашвили дал газ, и танк рванулся на вражескую машину. Отброшенный сильным толчком, бронетранспортер, теряя колеса, врезался в каменную стену, а танк, вовремя затормозив, остановился как вкопанный, избежав в последнее мгновение столкновения со стеной.
Неожиданно справа и слева появилось множество серых фигурок: бежали польские и советские солдаты. Они стреляли очередями из автоматов, швыряли гранаты в окна и двери домов, выводили из подвалов пленных. Отдельные группы немцев бежали в сторону леса. Янек знал, что там они наверняка попадут в руки гвардейцев, замкнувших на опушке кольцо окружения.
Он поднял ствол своего ручного пулемета и, слегка нажимая на спуск, выпустил очередь над их головой.
- Тата-та-тата, тата-тата-тата, та-та-та...
- Ты что это вытворяешь? - недовольно спросил Семенов.
- Свое имя выстукиваю, - ответил он с улыбкой. - Ты же сам еще в Сельцах говорил, что я должен научиться.
Группа автоматчиков направлялась к их танку, но неожиданно они повернули, как-то странно замахали руками над головой и бросились врассыпную.
- Да свои же мы, чего боитесь? - с досадой проговорил Григорий и приоткрыл люк, чтобы остановить беглецов. Но едва он успел высунуть голову, как тут же захлопнул тяжелую крышку и растерянно пробасил:
- Проклятая... И меня нашла...
- Что случилось?
- Да ужалила.
- Пуля? - забеспокоился Василий.
- Какая пуля? Пчела. Целый рой броню облепил.
Только теперь все почувствовали в танке запах меда.
Янек через прицел видел, как во дворе фольварка обнимаются и целуются польские и советские солдаты, как в одно место собирают пленных, взятых во время атаки на фольварк, а в другое сгоняют овец, найденных в коровнике. А к их танку ближе, чем на десять метров, никто не решался подойти. Смельчаки, рискнувшие приблизиться, поспешно удирали без оглядки.
- Что же теперь делать? - не выдержал Кос. - Сидим, как в тюрьме. Надо попробовать...
- И не думай, живым не выйдешь, - возразил Елень. - Подождите, я, кажется, придумал...
Густлик набросил куртку на голову, натянул рукавицы, быстро открыл люк и выскочил на броню. Люк захлопнулся, но в танк успели проскочить две обезумевшие пчелы. Они начали сердито жужжать, угрожая танкистам, но вскоре успокоились и забились в угол.
Между тем Елень достал лопату, притащил углей из пепелища сгоревшего дома, сложил их возле танка с наветренной стороны и стал бросать в огонь охапки зеленой листвы. Густой дым окутал танк, проникая через щели внутрь.
- Из боя вышли невредимыми, а этот чертяка нас задушит, - закашлялся Григорий.
От дыма в танке сделалось темно и душно. Наконец послышались удары лопаты о броню и голос Густлика:
- Вылезайте, теперь не покусают.
Быстро открыли люки. Первым выскочил Шарик, за ним - остальные члены экипажа. Все заметили, что бок и правая гусеница танка облеплены медом. Видимо, промчавшись через пасеку, танк раздавил улей. Шарик, морща нос от дыма, пристроился сбоку и стал слизывать с ведущих колес смешанную с пылью сладкую липкую массу.
- Вижу, ты специалист, Густлик, - похвалил Еленя Семенов. - Хорошо бы снова заглянуть на пасеку и запастись медом. Можно бы и командиру бригады подарок сделать.
- Да, неплохо бы. - Елень почесал затылок. - Только бочоночек для этого нужен...
Регулировщики уже направляли танки на новые боевые позиции, отводя их за строения. Видимо, немецкое командование тоже получило донесение о случившемся и приказало обстрелять фольварк. Первый снаряд, прилетевший с южной стороны и ударивший в стену дома, никого не ранил, да и воспринят он был даже с какой-то тайной радостью, словно подтверждение того, что фольварк и деревня Студзянки отбиты у врага.



17. Награда

Сражение не закончилось захватом Студзянок. Через два часа танкисты двинулись лесом на юг и расположились на позициях стрелковых подразделений, на внешнем кольце окружения. Вечером они отразили атаку немецкой пехоты и танков. Ночью их должны были сменить, но помешал противник, и только через сутки, рано утром, бригаду отвели с передовой.
Солнце уже поднялось над горизонтом, когда они проходили через место боя. Вокруг Студзянок, на раскинувшихся полях, расположенных на возвышенности, напоминающей перевернутый щит, стояли разбитые бронетранспортеры, танки с обгоревшими башнями, направленными в землю стволами и разорванными гусеницами. Танкисты рассматривали их внимательно: свои - с сожалением, фашистские - с ненавистью. Были здесь и угловатые средние танки, и длинноствольные "пантеры", и приземистые, тяжелые "тигры". Позднее представители штабов установили, что польская бригада уничтожила сорок немецких танков и самоходных орудий, а своих потеряла восемнадцать.
Бригаду отвели в большой лес в центре захваченного плацдарма, в резерв 1-й армии, соединения которой форсировали Вислу и заняли оборону на севере, вдоль речки Пилицы.
Под вечер в день ухода с позиций, несмотря на то что бригада находилась в радиусе действия тяжелой артиллерии, а немецкие самолеты шли широкими волнами по безоблачному небу, было объявлено общее построение.
Солнце уже склонялось к западу, его косые лучи с трудом пробивались сквозь кроны деревьев, а там, где сосны росли гуще, полутени лежали под стволами. Вдоль рядов, с правого фланга, шагал генерал, за ним - офицер штаба и солдат со сбитым из двух досок подносом. Экипаж "Рыжего" стоял на левом фланге. Чем ближе подходил генерал, тем отчетливее слышался его голос:
- За героизм, проявленный в борьбе с немецкими оккупантами, подпоручник Александр Марчук награждается Крестом Храбрых... Хорунжий Юзеф Чоп награждается Крестом Храбрых... Капрал Мариан Бабуля награждается Крестом Храбрых...
Наконец генерал остановился перед экипажем "Рыжего".
- Командир танка поручник Василий Семенов награждается Крестом Храбрых... Наводчик капрал Густав Елень, механик-водитель плютоновый Григорий Саакашвили, радист капрал Ян Кос награждаются Крестом Храбрых...
Каждый ответил: "Во славу Родины!" Василий произнес это спокойно, Густлик - громко, Григорий - вдохновенно, а Янек - несмело. Генерал брал кресты с деревянного подноса и прикреплял их к промасленным, грязным, пыльным комбинезонам. Каждому смотрел в глаза, пожимал руку и, обняв, целовал в обе щеки. Потом вставал по стойке "смирно" и прикладывал руку к головному убору.
Янек получил награду последним. Генерал прикрепил крест, но продолжал стоять. Брови его нахмурились, и по всему было видно, что он чем-то недоволен.
- Непорядок у вас, - повернулся он в сторону Семенова. - Почему не весь экипаж в строю?
Семенов, не веря ушам, осмотрел строй - все были на месте.
- Все в строю, товарищ генерал.
- Вижу только четверых, а где собака?
- Шарик! - позвал Янек.
Овчарка, оставленная у танка, скучала, не понимая, почему ей нельзя быть вместе со всеми. Заслышав голос хозяина, она стремглав примчалась.
- Прикажи ему сесть.
- К ноге, Шарик! Сидеть!
- Повара ко мне! - приказал генерал.
Между деревьями появился незнакомый экипажу солдат в белом фартуке и колпаке. Он шел торжественно, неся перед собой большую фаянсовую тарелку с отбитым краем, на которой в несколько рядов лежала поджаренная колбаса. Генерал взял тарелку и, присев на корточки, поставил перед собакой.
- Иначе не можем тебя отблагодарить, - пояснил он не то себе, не то овчарке, не то экипажу.
Потом, повернувшись к Косу, вручил ему латунную медаль, вырезанную из ободка гильзы артиллерийского снаряда.
- Повесь ему на ошейник!
Янек прочитал тщательно выцарапанную надпись на медали: "Шарик - собака танковой бригады".
- Ого! - прошептал Елень. - Сам генерал ему дал. А повар не захотел идти, помощника с колбасой прислал.
Слова адресовались соседям по шеренге, но генерал услышал и, посмотрев на Еленя, пояснил:
- Капрал Лободзкий погиб. Снаряд из "фердинанда" угодил в автомашину, когда она везла кухню; повара смертельно ранило осколком.
Елень опустил голову.
Генерал подумал, что танкисты еще не знают всего и только по мере того, как будут проходить дни, начнут замечать отсутствующих в строю и поймут, что многих друзей они уже никогда не увидят. Сейчас только ему одному известно, что в окрестных лесах и полях выросло более семидесяти могильных холмиков и, наверное, их будет еще больше, потому что двести человек отвезли в госпиталь. Не только живые получили кресты под Студзянками...
- Гости прибыли, гражданин генерал, - доложил офицер из штаба.
Раздалась команда: "Смирно! Равнение направо!"
Генералы из штаба армии приняли рапорт и вручили командиру бригады крест Виртути Милитари.
Командир вышел на середину поляны, поднял орден над головой. Солнце блеснуло на вишневой эмали, оттенив яркие - черный и синий - цвета на ленте.
- Танкисты! Не я, а вы заслужили этот крест для своего командира, для бригады...
После команды "Разойдись!" все бросились поздравлять друг друга. Около награжденных собирались группы солдат: они пожимали руки, поздравляли.
Лидка тоже пришла поздравить. На ней было чистое, выглаженное обмундирование, волосы - пушистые, недавно вымытые. Она по очереди пожала руки членам экипажа, а Янека поздравила последним.
- Не знала... Очень беспокоилась за тебя, - начала она. - Все рассказывают, даже трудно поверить, что ты и твой экипаж...
Янек слушал молча, глядя ей в глаза.
- Говорят, вечером будут фильм показывать. Приходи к радиостанции, вместе пойдем.
Янек почему-то подумал о хорунжем Зенеке и посмотрел на друзей.
- Может, вместе придем, - сказал он нерешительно, - всем экипажем...
Вдруг он замолчал. Взгляд его был направлен на Шарика, который сидел перед тарелкой с поджаренной колбасой и длинно зевал, втягивая воздух. Тонкая ниточка слюны стекала с его морды.
- Прости, совсем забыл, - извинился Янек перед девушкой и, подбежав к собаке, произнес: - Ешь, Шарик, это тебе.
Криво усмехнувшись, Лидка резко повернулась и ушла.
Шарик ел спокойно, с достоинством. Янек уселся возле него на траве. Он услышал, как Григорий вполголоса сказал Еленю:
- Хорошая девушка верит в джигита, и тогда джигит богатырские дела вершит. Плохая девушка не верит в джигита. Если он совершает геройский поступок, который все видят, она говорит: "Трудно поверить". Скажи сам, разве это хорошая девушка?
- Хочет вечером с ним показаться, ведь теперь у него Крест Храбрых, - добавил Густлик.
Кос отвернулся, сделав вид, что не слышит. Слова друзей его огорчили. Досадно, что они судачат об этом...
Когда все собрались у танка, солнце уже садилось. Последние лучи его угасали. Григорий вытащил ящик с инструментом, снял с Шарика ошейник и с помощью напильника и молотка прикрепил к нему латунную медаль с надписью.
Собака, заинтересованная необычной деталью на ошейнике, пыталась ухватить зубами ремень. Саакашвили отталкивал ее то правой, то левой рукой и спокойно объяснял:
- Шарик, не мешай! Прочитать тебе, что тут написано? Слушай: "Шарик - собака танковой бригады". Да перестань ты, наконец. Медаль тебе не дали, медали для людей. А это как раз для тебя, с этим не пропадешь.
Янек отошел за танк, осмотрелся и, убедившись, что никто не видит, снял с груди крест и приложил к броне:
- Тебе, "Рыжий", тоже полагается награда. Это ты нас прикрывал и вывозил...
Темнело. Небо на западе становилось холодным, темно-синим, и только на севере сохранился зловещий багровый отблеск. Семенов подошел к Янеку и показал туда взглядом.
- Это от пожарищ, - проговорил он. - Город полыхает...



18. Мост

Когда косари убирают урожай и под звон кос шаг за шагом продвигаются вперед, устилая свой путь колосьями, есть в этом что-то напоминающее наступающий фронт.
Когда же уставшие косари останавливаются перевести дух, смахнуть с лица пот, наточить косы, это тоже похоже на фронт, готовящийся к новому наступлению.
В начале августа советские армии вышли к Висле, форсировали ее и вместе с польскими дивизиями перешли к обороне захваченных плацдармов, готовясь к новому наступлению.
Противник подтянул свежие дивизии из Голландии, Бельгии, Италии и бросил все силы, чтобы вернуть позиции на левом берегу реки. Но это ему не удалось, войска устояли в жестоком бою.
За спиной была река со взорванными мостами, выщербленные взрывами дороги, железнодорожные пути, на которых огромный стальной плуг войны вспорол полотно, изогнул рельсы. Все требовало восстановления и ремонта. Тысячи эшелонов со снарядами, горючим для автомашин, танков и самолетов должны были пройти по дорогам к самой линия фронта.
Рядом, в столице Польши, в самом сердце страны, пылал пожар восстания, притягивая взоры, сердца и мысли народа. Как только фронт набрал силу, началось наступление. Первый удар был нанесен по 4-му танковому корпусу СС, который оборонялся между Западным Бугом и Наревом южнее Праги, правобережной части Варшавы.
Вместе с советской 47-й армией, наступающей с юга, пошла в наступление польская 1-я пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко. Ее солдаты освободили Анин и рвались вперед через пригороды, сосновые леса на песке, штурмуя глубоко вкопанные в землю доты и блиндажи. Так дошли до Грохува и Утраты. В этих боях были разбиты 73-я дивизия и 1131-я бригада гитлеровцев. Безуспешно пыталась контратаковать наши войска их 19-я танковая дивизия.
Как только обозначился успех наступления на пражском направлении, было принято решение перебросить сюда всю польскую армию. Советские гвардейцы начали сменять польские дивизии на Пилице. Полки один за другим возвращались на восточный берег Вислы к шоссе и начинали форсированный марш на север. В числе вернувшихся за Вислу была и знакомая нам танковая бригада. Танки шли по местам, где в первых числах августа началось форсирование реки.
Проскочив через мост, танки на большой скорости ночью вышли к Стара-Милосной. С возвышенности на горизонте были видны зарево и тяжелые клубы черного дыма. На рассвете танкисты, всю ночь не смыкавшие глаз, начали готовить танки к бою, как тогда, под Студзянками.
"Рыжий" к тому времени изменил цвет и остался рыжим только по названию. Броню еще на плацдарме покрыли свежей краской, подправили орла на башне. Глупый Шарик размазал ему правое крыло - толкнул мордой Янека, когда тот красил.
Экипаж Василия весь день возился у танка, проверял механизмы, заменял треснувшие звенья в гусеницах. Только вечером смертельно уставшие танкисты прилегли у машины, укрытой между деревьями Баварских лесов.
Семенов показал на запад, где небо над деревьями было окутано клубами дыма, и сказал:
- Это самая грозная из всех туч, какие мне доводилось видеть.
Рядом сидел Шарик, хмурый и беспокойный, видимо, его дразнил запах дыма и пожарищ.
- Как думаете, возьмем Варшаву? - спросил Кос.
- Глупый вопрос, - заметил Григорий. - Раз сюда пришли, конечно, возьмем...
Он успел привыкнуть к мысли, что там, где они появляются, победа остается за ними. И не было времени подумать, что так могло быть не всегда.
- Я не совсем уверен, - покачал головой Семенов. - Еще ни один большой город, расположенный за рекой, не удавалось брать с ходу. Всегда его сначала окружали. Вот если повстанцам удастся удержать плацдарм...
- Плацдарм или мост... - высказался Елень.
- С мостами ничего не получится, - продолжал Семенов. - Наверное, они уже давно заминированы. Вот если бы удалось прорваться танкам с пехотой и застичь их врасплох...
- Я "Рыжего" попрошу, поднажму на газ, он и проскочит, - сказал Саакашвили и с улыбкой посмотрел на танк.
С минуту продолжалось молчание: видимо, каждый думал о своем.
- Почему немецкие танки так воинственно называются: "пантеры", "тигры"? А наши совсем просто: Т-34, Т-70? - спросил Янек.
- Ясное дело, - начал было Григорий, но тут же умолк, затем растерянным тоном проговорил: - И в самом деле, почему?
Все посмотрели на поручника, а он - на ребят.
- Мне кажется, что у всех фашистов война в крови. Гитлер хочет прикрыть ярким названием смертоносные орудия. Воспитывает у солдат желание убивать.
- Мы ведь тоже дали название нашему танку, - насупил брови Кос.
Семенов посмотрел на Шарика, ласково потрепал его и сказал:
- Это же хорошо. Полюбили мы наш танк, поэтому и имя ему дали. И несет он людям освобождение. Кончится война, наступит мир, будет согласие между людьми... Никто из нас не собирается всю жизнь воевать. Я опять займусь метеорологией, Григорий - тракторами, Густлик - кузнечным делом, а вот Янек...
- Кем бы мне быть? - растерялся юноша.
- Ты был охотником, тигров выслеживал, теперь "тигры" поджигаешь, но ведь еще молодой... Будешь учиться.
- Буду, только сперва отца надо разыскать.
Разговор прервался, минуту-две длилось молчание. Григорий толкнул Янека в бок.
- Гляди-ка... К тебе, наверно?
По тропинке шла Лидка. Кивнув ребятам, уселась рядом, одернув подол юбки на коленях.
- В штабе говорят, бой жаркий идет, за каждый дом бьются...
- Бой в городе всегда трудный, - заметил Семенов.
- Наши, говорят, уже в Грохуве. Завтра с утра пойдете в наступление вместе с пехотой. Поосторожнее...
- Обязательно будем осторожно... - засмеялся Григорий. - Одна мама говорила летчику: "Летай, сынок, низко и не быстро".
- Ладно, хватит насмехаться. Я-то знаю, о чем вы думаете, а вот вам моих мыслей не угадать... Мне известно, где вы будете действовать, поэтому попросить вас хотела: на Виленьской, недалеко от вокзала, третий с края - мой дом, желтый такой, небольшой, до войны я в нем жила...
- Хочешь, чтобы посмотрели, на месте ли? - спросил Елень.
- Вот именно. Там мой брат остался, может, еще и сейчас живет. Мы с мамой уехали на восток, а он остался.
Девушка говорила тихо, ласково, не как обычно. Янеку стало жаль ее, и он даже подумал: зря они с ней так неприветливо обошлись. Он протянул руку и коснулся ее ладони.
- Посмотрим, Лидка, и расскажем. Если стоит твой дом, при докладе по радио добавлю слово "в порядке". Поняла?
- Спасибо, - поблагодарила девушка и протянула Василию термос: - Воды вам принесла. Наверно, пить захотите, как под Студзянками. С водой здесь трудно, а нам все же легче - из колодца берем, мы ведь не на передовой...
Подарок ее застал врасплох даже Василия. Прошло несколько минут, прежде чем он догадался поблагодарить. Остальные молчали, как воды в рот набрали. Лидка погладила растянувшегося Шарика, шепнула ему что-то на ухо, потом встала и громко сказала:
- Кажется, из всего экипажа только он один меня и любит. Всего доброго, ребята, до встречи.
Экипаж смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом тропинки. Саакашвили схватился за голову и быстро заговорил:
- По-грузински читаю, по-русски читаю, по-польски почти все читаю. На глазах девушки ничего не могу прочитать!
- Не "на глазах", а "по глазам" говорят, - поправил его Елень. - Я тоже никак не возьму в толк. Рада она тебе, Янек, или нет?
- Отстань, не время сейчас для таких разговоров.
- Погадать бы: любит, не любит... Только не на чем, - улыбнулся Семенов, и внезапно его глаза поголубели, а лицо осветилось радостью. Он повернулся к Янеку: - Говоришь, не время сейчас? Неправда, самое время. Разве мы воюем только из ненависти? Нет, и из любви! Воюем за то, чтобы ребята с девушками гуляли, любовались красивыми облаками... Ну вот, говорил вам, что я в первую очередь метеоролог. Опять об облаках заговорил...
Из глубины леса, где стояли замаскированные танка, раздался прерывистый вой сигнала.
- В машину, ребята. Пора!

В сумерки лесом и полем, по бездорожью, а потом мимо домишек солдаты 2-го пехотного полка провели танки в предместье Праги. Там долго пришлось стоять. Пришли новые проводники. Теперь их путь пролегал по пологой железнодорожной насыпи, спускался вниз на вымощенные булыжником улицы, похожие на ущелья с высокими стеклами. Гусеницы грохотали по мостовой, рев мотора оглушал, гарь и дым проникали в танк; впереди виднелись отблески пожара. После нескольких поворотов танкисты потеряли направление и оказались во дворе, вымощенном булыжником. Слева и справа тянулись трехэтажные флигели, стоящее впереди здание преграждало дорогу. Танк остановился перед высокими воротами, через которые когда-то въезжали во двор груженные доверху телеги.
Проводник спрыгнул с танка и пошел искать командира. Через минуту со стороны ворот раздался голос:
- Танкисты, на совещание!
Елень и Шарик остались в танке, а остальные вышли во двор, где их приветствовал высокий пехотный офицер. Крепко пожав им руки, он повел их к воротам. Двигаясь почти на ощупь, свернули вправо и оказались в сенях, а оттуда, через деревянную дверь, прошли в комнату. Под сапогами хрустело стекло. От покосившегося окна с висящей на одной петле рамой тянуло холодом.
- Осторожно, - предупредил офицер, - головы пригните.
Они подошли к подоконнику, на котором лежали мешки с песком. Офицер показал Семенову на узкую щель бойницы:
- Смотрите.
Перед ними была площадь, огороженная стенами домов. Крыши были сожжены, и вместо них торчали обгоревшие бревна, четко выделявшиеся на фоне багрового неба.
- Готовы? - спросил офицер. - Теперь смотрите внимательно. В доме напротив, в подвале, бойницы. Сейчас похлопочу, чтобы они ожили.
Офицер свистнул, и по его знаку с верхних этажей раздались пулеметные очереди, вынудившие немцев открыть ответный огонь. По вспышкам танкисты определили будущие цели. Когда все стихло, офицер уселся на полу и пригласил танкистов сесть рядом.
- Нам нужно, чтобы вы на рассвете по сигналу вышибли ворота и огнем из пушки уничтожили эти огневые точки. Тогда мы двинемся, а вы нас поддержите, пойдете за нами.
- Зачем вышибать? Достаточно немного приоткрыть, чтобы просунуть ствол, - сказал Семенов. - Постараемся сделать все, что от нас зависит, а как вы двинетесь, то откроем ворота настежь.
- Вы осторожные, - усмехнулся офицер.
- Мы-то осторожные, но главное - здесь люди будут жить. Зачем же ворота ломать?
- Как хотите, я согласен.
Когда они вернулись во двор, то остановились в изумлении: весь танк был облеплен людьми. Они сидели на броне, стояли вокруг.
- Кто такие? - опросил Семенов.
- Местные жители, - ответил офицер. - Прямо сладу с ними нет. Зачем же вы залезли на танк? - крикнул он, повышая голос. - Просили ведь вас сидеть в подвалах.
- Машину пришли посмотреть, пан поручник. Вот громадина...
- Мое почтение, панове танкисты. Пшепюрковского случайно не знаете? Он с нашей улицы, невысокий, с короткими усиками, как у Гитлера.
- С усиками?.. Нет, такого не знаем, - ответил с танка Елень.
- Может, он сбрил их. Его фамилия Пшепюрковский. Не слыхали, панове?
- К сожалению, нет.
Народ окружил их со всех сторон: кто сигареты протягивал, кто предлагал заглянуть в дом на минутку - выпить.
Янек, ободренный сердечной встречей, спросил:
- Может, кто-нибудь о поручнике Станиславе Косе слыхал?
- Не-ет... А кто такой? Земляк? Из Варшавы?
- Нет, из Гданьска. Вестерплятте защищал.
- Вестерплятте! - повторило сразу несколько голосов.
Дородная женщина вздохнула и спросила:
- Вы не торопитесь? Хельця, расскажи панам стихотворение.
Люди отодвинулись, образовался полукруг. На середину вышла невысокая девочка лет восьми.
Лица ее не было видно. Только светлое пятно коротко подстриженных волос да короткое платьице выше колен выделялись в темноте. Ее не надо было просить дважды. Стихи читались, видимо, не первый раз, девочка вышла, с минуту постояла молча, собираясь с мыслями, и начала:

Когда заполыхали дни,
Огнем войны объяты,
Шеренгами на небо шли
Солдаты Вестерплятте.

А лето было то из лет...
И парни эти пели:
"Эх! То не боль... Ее уж нет..."
И раны не болели.

"Легко нам в небеса идти,
На райские поляны..."
А на земле цвели цветы
И пахло мятой пряно.

Где-то близко раздалась автоматная очередь, потом вторая, разорвалась ручная граната. Девочка словно не слышала, продолжала:

Мы встали в Гданьске грудь на грудь,
Шля с пулями проклятья.
Теперь иной пред нами путь,
Солдаты Вестерплятте.

- Пан, она какого-то там автомата не боится, - объяснила громким шепотом мать, - ни от какой бомбы не расплачется.

И если остр твой слух и взгляд,
Ты слышал напряженный
По тучам хмурым мерный шаг
Морского батальона.

Янек слушал, и слезы навертывались на глаза. Особенно потрясли Янека слова: "шеренгами на небо шла солдаты Вестерплятте". Девочка кончила читать. Кругом захлопали.
Кто-то, взяв мать под руку, похвалил девочку:
- Панина Хельця если уж расскажет, так расскажет.
Елень протянул из танка что-то завернутое в бумагу. Саакашвили взял и передал девочке сверток - дневную порцию сахару всего экипажа.
- Ну, ладно, кончайте спектакль, - говорил сердито офицер. - Расходитесь по своим подвалам. Не мешайте.
- Хорошо, хорошо. Уходим.
Елень вспомнил о просьбе Лидки и, спрыгнув на мостовую, схватил кого-то за рукав.
- Не знаешь, стоит еще дом на Виленьской улице, третий от станции, такой небольшой, желтый?
- Дня два назад стоял. А что?
- Ничего. Девушка одна интересуется, просила узнать.
- У кого-нибудь ключ от ворот есть? - расспрашивал Янек по поручению Василия.
- Пан Зюлко, пан Зюлко! - звали расходящиеся по подвалам люди. - Войска ключ от ворот разыскивают!.. Десятку, пан, ни за что заработаешь, ночь все-таки на дворе.
- Спеши, пан, а то скоро светло станет, тогда плакали твои денежки.
Нашелся пан Зюлко. Седой, согбенный человек быстро прошагал через двор.
- Распахнем настежь.
- А нам как раз настежь не надо.
- Сделаем, как надо.
Небо посветлело. У самой земли от дыма и тумана было еще сумрачно. Быстро, один за другим, пересекали двор штурмовые группы и исчезали в доме. Худощавый подросток увязался за одной группой и упрашивал:
- Дай, пан солдат, помогу везти эту коляску. - Парень потащил за собой станковый пулемет. - Вдвоем легче. Я здешний, из Праги, дорогу покажу, а заодно и памятники.
Оба исчезли за воротами, а через минуту появился офицер.
- Пора. Подъезжайте к воротам, мои ребята усилят огонь, тогда и начинайте.
Захлопнулись люки, танк осторожно двинулся вперед. Как договорились, пан Зюлко приоткрыл тяжелые чугунные ворота. Образовалась щель шириной в метр.
В этот момент пехота открыла огонь. Противник ответил пулеметными очередями из нижних этажей противоположного дома. Семенов один за другим выпустил три снаряда, и все удачно. Правда, расстояние было до целей небольшое, не больше двухсот метров. Из окна первого этажа сразу же стали выскакивать наши солдаты. В прицеле Янек увидел фигурку худощавого подростка, тащившего пулемет, но тут же потерял его из виду, потому что с первого этажа противоположного дома вновь начали стрелять немцы. Янек, старательно целясь, ответил им из своего пулемета, но прежде чем он снял палец со спускового крючка, Василий выпустил в то же самое место снаряд. В стене образовалась пробоина.
Танк двинулся за цепью пехоты, пересек небольшую площадь, выехал на середину улицы. Танкисты вели огонь по окнам и подвалам, ориентируясь по вспышкам выстрелов и разрывам гранат. Штурмовые группы исчезали в подъездах, пробирались через дворы и коридоры и только иногда, как игла, прошивающая толстой ниткой ватное одеяло, выныривали на улицу и с криками "ура" врывались в очередной дом.
Так они продвинулись до поворота улицы, и в это время Кос снова увидел того самого подростка. Прижавшись к стене дома, он показывал на угол стены и руками чертил в воздухе силуэт гриба.
- Внимание, за поворотом дот, - предостерег Янек, поняв знаки, которые подавал парнишка.
Танкисты осторожно выглянули и действительно метрах в ста заметили бетонный колпак, врытый в землю. Василий ударил по нему осколочным, потом противотанковым и опять осколочным. Взлетели вверх куски бетона, зазвенели стекла в окнах соседних домов.
Янек посмотрел на эти окна и в одном из них на третьем этаже заметил высунувшийся ствол ручного пулемета. Не мешкая, развернул "Дегтярев" в ту сторону и поймал цель на мушку. Мелькнула фигура гитлеровца. Янек нажал на спуск, и через минуту на мостовую упал пулемет, а следом за ним рухнуло тело.
Штурмовые группы двинулись вперед, танк шел за ними до выезда на широкую поперечную улицу, посредине которой тянулись газоны и проходили трамвайные рельсы. С изогнутых столбов свисали порванные провода. Немного дальше, слева, стоял красный, продырявленный пулями трамвайный вагон.
Опять около танка появился знакомый парень и, высунув голову из ворот дома, чтобы его лучше видели, показал руками, что при выезде на широкую улицу нужно быть внимательным - справа грозит опасность.
Василий быстро развернул башню вправо и приказал Григорию:
- Полный вперед, держи прямо на противоположную сторону.
Уже рассветало, когда они выскочили на аллею. Справа возвышались освещенные солнцем золотые купола церкви. Из-за церкви грянул пушечный выстрел, снаряд со свистом пролетел мимо: танк уже был на противоположной стороне улицы.
- Пехота отстала, - доложил Елень.
- Ну так что же? Возвращаться? - спросил Саакашвили.
- Стой! Подождем. Наблюдайте внимательно за подъездами и окнами.
"Рыжий" стоял посреди улицы одинокий и настороженный, как дикий зверь в чужом лесу. Башня его поворачивалась то влево, то вправо, пытаясь нащупать врага в провалах темных, таящих опасность окон. Впереди мостовая была разворочена, путь преграждала баррикада из телег, балок и наспех наваленных мешков с песком.
Янек заметил за мешками движение: бежали двое гитлеровцев в касках, с фаустпатронами. Вот они исчезли, но Янек не спускал глаз с того места, где они должны были появиться. Вот они вновь промелькнули в ближайшем проеме. Янек дал по ним очередь. Один упал, а второй успел перебежать улицу и исчез в подъезде. Нетрудно было догадаться, что он пересечет двор и появится в одном из окон, где-то сбоку танка, и, когда окажется на расстоянии нескольких метров от него, выстрелит. Пехота, которая могла их прикрыть, отрезана огнем и осталась за широкой аллеей. Кос мгновенно принял решение - ведь речь шла о жизни всего экипажа - открыл нижний люк у своего сиденья и, погладив собаку, приказал:
- Взять его, Шарик! Взять!
Овчарка заворчала, выскользнула через круглый люк на мостовую и через секунду неясной тенью мелькнула у подъезда.
- Внимание, Густлик, - сказал Кос, - наблюдай за этим домом справа, приготовь гранату.
На случай атаки с близкого расстояния, если ни пулеметы, ни орудие невозможно пустить в ход и если солдаты противника ухитрятся взобраться на броню, в башне танка имеются небольшие овальные отверстия, прикрытые металлическими грушами. Открыв их, можно выбросить гранату на броню, взрывом смести с нее непрошеных гостей.
- Не бойся, я предупрежу об опасности, - спокойно ответил Елень.
Янек замер у прицела, ему казалось, что с четверть часа уже прошло с тех пор, как он выпустил собаку. Он решил, что немец определенно подкрадется к танку сбоку. Но переоценил способности противника. Тот, видимо, побоялся подойти слишком близко к неподвижно стоявшей, но грозной машине. Неожиданно его голова показалась справа за грудой обломков, тут же исчезла, потом вновь появилась вместе с фаустпатроном.
Кос старался поймать цель на мушку, ему это не удавалось: ствол пулемета был развернут до отказа.
- Гжесь, подай вправо! - закричал он, хотя и видел, что времени не остается: гитлеровец в любое мгновение мог выстрелить.
В разбитом окне первого этажа мелькнула длинная, вытянувшаяся в прыжке тень, и овчарка оказалась на спине притаившегося фашиста. Фаустпатрон выпал из его рук и скатился по камням на мостовую.
Янек высунул голову из люка и что есть мочи позвал:
- Шарик, ко мне!
Подождал минуту, позвал вторично, потом еще раз, и наконец возле его лица появилась собачья морда. Овчарка вползла через люк в машину.
В этот момент справа и слева послышались выстрелы подошедшей пехоты. Василий приказал:
- Вперед!
Танк двинулся, а Янек еще возился с люком, на ходу закрывая его. Взглянув снова в прицел, Янек увидел выщербленные, торчащие к небу острые арки наполовину разрушенного готического костела. В руинах еще дымили дотлевающие угли. Укрывшись за развалинами, фашисты вели огонь из пулеметов и минометов. Василий отвечал им из танковой пушки.
Повернули вправо, чтобы укрыться за деревьями, росшими вдоль тротуара, и заехали за выступ стены. Огонь противника утих, и с минуту они спокойно ожидали пехоту, очищавшую от гитлеровцев соседние дома.
Внезапно сверху, прямо над их головами, затрещали пулеметные очереди, и на броню одна за другой полетели гранаты. Танк наполнился грохотом.
- Откуда бросают, гады? - спросил Григорий.
- Сверху, - отозвался Елень.
- Так и в мотор попасть могут.
- Двинь-ка по стене, только поаккуратнее, - приказал Василий, разворачивая башню стволом назад.
Саакашвили подал танк назад, разогнал его и у самой стены выжал сцепление. Тридцать тонн стали ударяло в стену. Сверху посыпался град кирпичей, все потонуло в клубах пыли. В танке слышно было только ворчание испуганного Шарика и нарастающий рев мотора. Григорий, включив сцепление, прибавил газу и на первой скорости стал выводить танк из-под обломков. Бронированная машина закачалась на неровностях, подняв высоко вверх нос, освободилась от обломков и выехала на мостовую.
- Вся стена завалилась, - доложил Елень, посмотрев назад.
В наушниках отчетливо раздался голос Лидки из штаба бригады.
- Я - "Висла", я - "Висла"... "Граб-один", где находишься? Прием.
- Я - "Граб-один". За нами широкая аллея, на которой справа церковь, слева - горящий костел, - ответил Кос. - Позавчера - в порядке. Прием.
- Я - "Висла", спасибо. Какой костел? Видишь перед собой парк? Прием.
В то время как велся этот разговор, танк двигался вперед за пехотой, гремели пушечные выстрелы. С короткой остановки танк уничтожил бетонный дот и помчался по мостовой, слегка подымавшейся вверх.
- Я - "Граб-один", парк впереди, слева - мост. Да ведь это Висла! Настоящая. Висла под мостом.
Танк опять выехал на поперечную улицу. Слева показался мост на пяти опорах, похожий на туннель, сделанный из фермы с мелкими ячейками, выгнутой дугами вверх на двух средних пролетах.
- Механик, влево, - приказал Василий. - Больше газу!
Янека охватил озноб, от которого свело мышцы лица и мурашки побежали по спине. Настала именно та минута, о которой говорили вчера вечером: прорвались, до моста остается несколько сот метров. Если успеют, если противник ошеломлен внезапностью, то через несколько минут они окажутся на противоположной стороне, в Варшаве.
"Рыжий" несся все быстрее. Набрав максимальную скорость, он, лязгая гусеницами по мостовой, обогнал бежавших солдат и помчался как пришпоренный конь.
Мост, похожий на квадратный туннель, был уже прямо перед танкистами, а за ним на противоположном высоком берегу виднелись дома, над ними дым и красные языки пламени от пожаров. От въезда на мост их отделяло двести, сто пятьдесят, сто... метров.
Посреди моста взметнулся огромный яркий сноп света. Ферма как будто нехотя приподнялась вертикально вверх, разломившись пополам, и вслед за этим до них донесся грохот разрыва.
Едва он успел заглушить все остальные звуки, Василий приказал механику:
- Стой!
Если даже Саакашвили и услышал бы приказ, то не успел бы его выполнить. Танк вдруг сам остановился, словно путник, на которого спереди неожиданно налетел порыв урагана, а потом, бессильно молотя гусеницами по камням, сдвинулся с места, развернулся и замер у самого въезда на мост.
Сверху падали изогнутые железные балки. Василий успел заметить, что с нашей стороны реки сохранился один пролет, и в этот момент на броню обрушился тяжелый удар.
Янек увидел, что Григорий с запрокинутой назад головой осел на сиденье. Янеку хотелось перехватить управление, но тут и у него в глазах потемнело, руки перестали слушаться. Он еще смог ощутить, что танк после удара снесло с мостовой и отбросило назад и вниз.
- "Граб-один", я - "Висла", - звал голос Лидки в наушниках. - "Граб", где ты?.. Ответьте... Прием.
Хотелось ответить, губы шевелились беззвучно. В глазах поплыли оранжевые круги. Янека охватил страх: а вдруг это конец и он уже больше никогда ничего в жизни не увидит, не сможет прочитать Марусино письмо, которое она, наверное, уже послала из госпиталя. Янек еще услышал, как взвизгнул от боли Шарик, и сразу вокруг все угасло в его сознании, перестало существовать, растворилось в тишине.
Мотор заглох. Василий вытер с лица кровь и открыл люк. Да, танк съехал по откосу задом и теперь стоял с высоко задранной в небо пушкой, со стороны противника прикрытый насыпью. Ощутив острую боль вверху позвоночника, Василий позвал:
- Янек! Густлик!
Ответом ему была тишина.
- Гжесь! Ребята!
Тишина. Снизу тянуло чадом от горевшего масла. Каждое мгновение мог вспыхнуть пожар. Василий протянул руку к Еленю, который бессильно свисал на ручке замка, обхватил его и начал осторожно вытаскивать из танка.
По мостовой дробно застучали сапоги - это подбегали пехотинцы.



19. Полевой госпиталь и полевая почта

Первым начал действовать Шарик.
Поваренок, который принес ему утром кашу, оставил дверь приоткрытой. Пес, не вставая со своей подстилки, полизал немного, но до конца доедать не стал. Тоска была сильнее голода.
Шарик знал, что его привезли сюда вместе с Янеком Косом и его друзьями, что все вместе были они в большом помещении, пахнущем кровью, где кто-то чужой с ласковыми руками занялся его сломанной лапой. Потом боль стала такой сильной, что все заслонила темнота, лишенная запахов и звуков. Когда к нему опять вернулась способность наблюдать, чувствовать запахи, он лежал один в этой небольшой комнатке, куда принесли ему еду. Он не знал, где его хозяин, и это было причиной того, что ел он без аппетита, без радости.
Дверь всегда была тщательно закрыта, и только сегодня осталась там узкая щель. Шарик поднялся на трех лапах, но все завертелось у него перед глазами, он покачнулся и упал. С минуту он лежал на левом боку и тяжело дышал. Быстро поднималась грудь, покрытая взъерошенной, свалявшейся шерстью, подергивалась кожа на запавшем животе. Правая передняя лапа Шарика была покрыта толстым слоем гипса, а голова перевязана бинтами.
Но Шарик не отступил после первой попытки: осторожно поднялся и немного постоял без движения, опираясь боком о стену. Теперь дело пошло лучше; он чувствовал, как у него кружится голова, но темнота не застилала больше глаз. Шарик медленно заковылял к двери вдоль стены. Он не мог открыть ее ни лапой, ни забинтованной мордой, поэтому толкнул боком. Дверь подалась, но он снова упал, зато теперь путь перед ним был открыт. В коридоре ярко светила не прикрытая абажуром электрическая лампочка, двери в палаты были прикрыты, и за ними застыл теплый полумрак осеннего раннего утра.
Шарик поднялся в третий раз и заковылял по коридору, упорно стремясь напасть на след. Запах лекарств заглушал все остальные. Нюх не подсказывал ему, где спрятали Янека. Шарик решил искать. Он двинулся вдоль стены, проскользнул из коридора в палату; здесь, пропутешествовав под койками, он обошел все углы.
На койках лежали люди, но все чужие. Нет, это не здесь. Он проковылял к следующей двери. Дверь эта вела в маленькую палату с кафельной печью в углу, с тремя койками у стены и еще одной - у окна. Счастье улыбнулось Шарику. От радости он завизжал и лизнул свесившуюся руку. Это была рука его хозяина! Потом он опять тихонько заскулил. Янек, очевидно, спал. Шарик не отважился залаять, боясь его разбудить.
Радость придала ему силы. Шарик той же дорогой вернулся в свой чуланчик, схватил зубами подстилку - тюфяк, сшитый из солдатской шинели и набитый соломой. Теперь он тащил его по коридору, останавливаясь через несколько шагов и тяжело дыша от усталости. Наконец он добрался до палаты, протиснулся в дверь и, услышав чьи-то приближающиеся шаги, быстро, как только мог, спрятался под койкой.
Он еще раза два дернул тюфяк, затаскивая его в угол, и тут у него снова потемнело в глазах. Он упал на бок, не в силах сделать ни одного движения.
Шарик чувствовал, что этот кто-то, вошедший за ним в палату, присел на корточки. Шарик хотел на него зарычать, но почувствовал легкое прикосновение и уловил в запахе что-то знакомое. Он захотел посмотреть. Ему удалось приоткрыть один глаз, и он увидел знакомую девушку в белом халате, из-под которого на правом плече виднелась повязка из бинтов.
Шарик попробовал вспомнить. Виделось ему поле, каша с мясом, человек, который был врагом и сидел на дереве... Он не мог все это связать и понять. Однако он успокоился и закрыл глаза; ласковое поглаживание было так приятно. К нему возвращались силы.
В палату опять кто-то вошел, заговорил решительным, резким голосом. Шарик ощетинился, двинул головой и увидел высокого человека в очках, с лысой блестящей головой, а за ним - еще двух других. Девушка, которая только что его гладила, стояла по стойке "смирно" и говорила звонким, чистым голосом:
- Благодаря ему не только я осталась жива, но и батальон гвардии капитана Баранова уцелел и вышел из окружения.
- Перестаньте морочить мне голову. Здесь вам не пионерский лагерь, чтобы рассказывать сказки о героических собаках.
На четвертой койке, той, что стояла у окна, приподнялся раненый, сел. Его левая рука была в гипсе и торчала на подпорке перпендикулярно телу.
- Товарищ профессор, гвардии старшина Черноусое докладывает, что она говорит правду. - Старшина здоровой рукой пригладил усы и добавил: - Товарищ профессор, выпишите меня из госпиталя.
- Этот опять за свое. Как же я тебя выпишу с такой рукой, она же у тебя в гипсе. Вздор! - Врач махнул рукой и вернулся к начатому разговору. - Условия и так трудные, я борюсь за жизнь людей, а вы мне тут хотите внести инфекцию...
- Я продезинфицирую...
- Хватит. Собаку отнести обратно. - Он показал рукой на дверь и с удивлением спросил: - А вы что здесь делаете?
На пороге в шлемофонах и шинелях стояли два танкиста.
- Сейчас не время для посещений, - рассердился профессор. Подойдя ближе и рассмотрев генеральскую змейку на погонах одного из танкистов, он повторил: - Не время, товарищ генерал.
- У нас сейчас самое время... Вчера мы взяли Яблонную, а пока затишье на передовой, мы сразу сюда. Очень спешим: скоро рассвет. Тут у вас лежат трое моих парней из танковой бригады. Я хотел бы узнать, когда они вернутся в строй.
- Все посходили с ума с этим возвращением в строй. Ваши трое тяжело ранены. Мы их залатали, зашили, но ведь еще контузия. Хуже всего вот с этим пацаном. Посылаете в бой детей...
- Детей? Да, посылаю... - Генерал задумчиво кивнул. - Может быть, им что-нибудь надо?
Два санитара, протиснувшись в дверь, направились в угол, где лежала собака. Шарик глухо заворчал и обнажил клыки. Санитары в нерешительности остановились.
- Забирайте, забирайте, я же сказал.
Второй танкист шагнул вперед и обратился к начальнику госпиталя:
- Товарищ профессор, оставьте собаку в палате. Она ведь тоже солдат, член экипажа, моего экипажа.
- В конце концов, что здесь: полевой госпиталь или заведение для душевнобольных? С самого утра идет это идиотское сражение из-за собаки. Уже третий ее защищает. Я видел бляху на ее ошейнике, прочитал надпись. Мне все известно. И я лечу собаку так же внимательно, как и бойцов. Мы наложили ей на лапу гипс, но находиться здесь, вместе с людьми, она не будет.
- Оставьте собаку, - сказал генерал.
- Здесь, товарищ генерал, не вы приказываете.
- Я прошу.
- У меня не хватает лекарств, мяса, сахара. У меня тысячи забот, я работаю до поздней ночи, а вы мне морочите голову с этой собакой, отнимаете время.
- А может быть, мед подойдет вместо сахара? - спросил Василий.
- Фантазия! Где вы сейчас найдете мед в этом разоренном голодном крае?
- Будет мед, и мясо будет. Оставьте собаку, - попросил генерал.
- Если можете, помогите, но условии мне не ставьте. Приезжайте недели через две: возможно, они будут чувствовать себя лучше. А сейчас - сами видите.
Врач отступил, давая им пройти. Генерал и Семенов прошли за ним на середину палаты. На улице уже немного посветлело. Они увидели лицо Саакашвили, серое, как будто покрытое пеплом. Янек был весь в бинтах, открытыми оставались только глаза и рот. Густлик, который, казалось, был в сознании, смотрел в потолок ничего не видящими глазами.
Рыжеволосая санитарка подошла ближе и протянула руку Семенову:
- Помните?
- Конечно! Огонек!
- Да, это я. Старшина тоже здесь лежит. Опять все вместе встретились, как в засаде у Студзянок.
Семенов поздоровался с Черноусовым и вернулся к девушке:
- Наш танк называется "Рыжий". Это в вашу честь.
- Позаботьтесь о них получше, - обратился к ней генерал.
- Да, конечно... - покраснела девушка и замолчала.
Встретив нетерпеливый, суровый взгляд профессора, танкисты отдали честь и вышли.
Санитары вновь нагнулись к собаке, но врач остановил их движением руки:
- Отставить. Тюфяк обшить белым, продезинфицировать шерсть. Маруся, ты за это отвечаешь.
- Так точно, я отвечаю за собаку, - весело отрапортовала Маруся.

Вечером, дымя помятым радиатором, на госпитальный двор въехал грузовик. На одном борту грузовика была сделана смолой надпись по-русски, а на другом - по-польски. Обе одного содержания: "Ешьте за здоровье Шарика".
Госпитальный повар с помощью санитаров выгрузил из машины корову, убитую снарядом, и дубовую бочку. Заклепки ее пахли немного кислыми огурцами, немного - спиртом, а внутри был загустевший от холода мед.
Сообщили об этом профессору и понесли ему на пробу ложку меду. Он взял ее, не говоря ни слова, долго держал над печуркой, чтобы мед оттаял. В тепле от комочка меда запахло лесом и цветами Козеницкой пущи. Врач попробовал, покрутил головой:
- Превосходный. Где они достали мед, буржуи? - проворчал он себе под нос и начал диктовать медсестре Марусе список раненых, которым надлежало выдавать это лекарство.

Адрес, написанный химическим карандашом, в одном месте стал фиолетовым от сырости, а в углу стерся, но, несмотря на это, без труда можно было прочитать имя и фамилию: Ян Кос. Номер полевой почты был перечеркнут красным карандашом, а внизу кто-то написал большими буквами: "Переслать в госпиталь". Конверт расклеился, и из него легко можно было достать письмо.

"Янек!
Пуля перебила мне ключицу и задела легкое. Врач сказал:
"Хорошо, что тебя быстро привезли. Скажи спасибо шоферу".
Спасибо водителю, который перевез меня на другую сторону
Вислы и там передал прямо санитарке, но самое большое
спасибо - тебе.
Сейчас я уже здорова, правда, еще ношу повязку на плече и
от слабости у меня часто кружится голова. Я помогаю здесь, в
госпитале. Людей не хватает, а я все же могу делать
перевязки. Как наберусь сил, вернусь в полк. Может, еще
встретимся, может, ваши танки опять будут воевать вместе с
нашей пехотой.
Я бы хотела тебя встретить, поблагодарить. Об этом я уже
писала, а вот то, что я чувствую, почему так хочу тебя
встретить, мне трудно выразить...
Когда началась война, я только что окончила первый курс
медицинского института. Мне очень хотелось стать врачом, но
фронту ведь нужно много санитарок, поэтому я пошла
добровольцем.
До того как я начала учиться, я жила в деревне. У нас в
деревне весенними вечерами парни и девчата собираются на
улице, поют под гармонь и пляшут. Если девушке нравится
парень, то она во время пляски подходит к нему и приглашает
его. Сейчас, во время войны, не знаю, пляшут ли вечерами в
моей деревне. А в Польше, наверно, вообще нет такого обычая.
Если бы не война и если бы в Польше был такой обычай, то
я бы хотела именно так перед тобой плясать. А потом, около
полуночи, когда гармонь играет все жалобней и тише, мы бы
пошли в тень сада, в запах жасминовых кустов. Там никто бы
нас не увидел и, если бы ты меня поцеловал, я бы не
обиделась.
Прочитала я сейчас последние слова и испугалась. В глаза
бы этого не сказала, но в письмах люди всегда бывают смелее,
да, кроме того, мы, наверно, никогда не встретимся.
Всего доброго, Янек. Пусть тебя от снарядов оберегают
броня и мои мысли.

Маруся-Огонек".

Это письмо пришло в танковую бригаду ровно через неделю после взятия Праги. Письмо полежало немного в штабе, а потом, направленное по новому адресу, попало в госпиталь и легло на табурет около койки Янека Коса.
Все трое были еще без сознания, а Шарик только понюхал конверт и перестал им интересоваться, поскольку читать не умел.
Письмо нашла сама Маруся. Она спрятала его на груди в кармане своей гимнастерки и решила: "Когда поправится, незаметно подложу. Пусть тогда прочитает, узнает".

После переселения на новое место Шарик почувствовал жажду жизни, вкус к еде и быстро набирался сил. Он считал, что силы ему нужны, поскольку он, конечно же, должен присматривать за Янеком и его друзьями. Когда раненые стонали во сне, он, скуля у двери медсестры Маруси, звал ее на помощь.
Овчарка поправилась. В весе она не прибавила, но взлохмаченная шерсть начала укладываться, блестеть, а черный кончик носа опять стал подвижным и влажным. А потом врачи сняли ему гипс, и пес с удивлением долго разглядывал свою лапу, худую, голую, как будто чужую. Привыкнув ковылять на трех лапах, он боялся наступить на четвертую и, лежа на подстилке, долго и старательно вылизывал ее языком. При этом он чувствовал приятное подрагивание, зуд под кожей и все более быстрое движение крови. Уверенный в том, что раз это помогает ему, то должно помогать и другим, Шарик применял это же лечение к Янеку и лизал пальцы его правой руки, которая бессильно свешивалась с постели. Возможно, он был прав, потому что иногда случалось, что Кос слегка шевелил пальцами.
Дня через два после снятия гипса с лапы Шарика ожил Елень. В обед он съел две порции и попросил третью. После третьей он немного передохнул и с разрешения врача получил четвертую. Укрепив таким образом подорванные силы, он сел, посидел минут пятнадцать, встал и с раскрасневшимся от усилия лицом двинулся вдоль койки, а затем дальше. Опираясь о стену, он грохотал по полу ногой, неподвижно закрепленной в металлических шинах.
Саакашвили внимательно следил за ним, потом глубоко вздохнул.
- Бра-аво, Густлик, - сказал он, запинаясь, - ге-ерой...
- Дайте мне пить, - прошептал Янек.
Они оба были еще перевязаны - у Григория грудь, а у Коса голова, и у обоих были руки в гипсе. У Янека - левая, а у Саакашвили - правая.
- Я вижу, экипаж начинает возвращаться к жизни, - констатировал старшина Черноусов и, погладив усы, тихонько крикнул: - Ура, товарищи!
Крикнул потому, что "ура" надо кричать, а тихонько - чтобы не привлечь в палату кого-нибудь из врачей или санитаров. Старшина как раз занимался делом запрещенным и сурово искореняемым во всех госпиталях - он чистил оружие, которое тайно хранил.
Этим оружием был пистолет системы "маузер", с длинным стволом, с вместительным прямоугольным магазином, с деревянной кобурой, которую можно было присоединить к пистолету как приклад. Вещь была хорошая, радовавшая глаз и сердце солдата. Только ему одному известными способами протащил Черноусов контрабандой свой маузер через все контрольные пункты, через все бани, прятал его в матрасе, под подушкой, время от времени доставал оттуда, чистил и рассматривал, следя, чтобы никто не захватил его врасплох за этим занятием.
Черноусов посмотрел на дверь, выглянул в окно и быстро спрятал пистолет.
- Товарищи, внимание: кто-то к нам приехал. Разрешите пойти на разведку и потом доложить.
Ему уже давно сняли гипс, но руку он носил осторожно, двигал ею несмело. Зато ноги у него были здоровые, и он бодро зашагал, шлепая по коридору госпитальными сандалиями. Вскоре он вернулся и с удивлением сообщил:
- Новогодние подарки привезли, только не понятно, почему так рано?
- Так это же не сочельник. А где они? - спросил Елень.
- В клубе. С ними врач разговаривает и сюда не пускает. Приехали и наши, и ваши. Там одна дивчина вами интересуется.
- Я схожу. Только поддержи меня немного под руку.
Старшина помог Еленю надеть голубой госпитальный халат, и они оба вышли. Шарик хотел побежать за ними, но оглянулся на Янека и вернулся на свое место.
Их не было довольно долго.
- Где-е их черти носят, - ворчал Григорий, прислушиваясь к гомону в другом конце коридора, а потом к шуму мотора во дворе.
Наконец они вернулись, неся три комплекта обмундирования.
- Вы-ыписывают? - не понял Григорий.
- Как же, тебя вместе с койкой должны были бы выписать, - съязвил Елень и, улыбаясь, показал форму. - Погляди-ка лучше сюда, на погоны.
Погоны действительно были интересные. Саакашвили, узнав свою форму, увидел на ней красивые позументы сержанта, а на двух других - тройные нашивки плютонового.
- Теперь видишь? Все мы в чинах. И бумаги дали. Янек, посмотри, Янек. - И он поднес форму к постели Янека.
- А тебе вот еще шерстяной шарф. Сказала, что сама вязала...
Кос повернул голову, внимательно посмотрел и зашевелил губами. Елень не расслышал и наклонился к нему.
- Письмо?
- Письмо не дала.
Открылась дверь. Вошла Маруся, неся стакан, до половины наполненный розовым раствором, из которого торчали термометры. Она поставила стакан на подоконник и всплеснула руками.
- Кто вам принес форму? Я должна сейчас же все унести. Если профессор увидит такой беспорядок, он мне шею намылит. - Она забрала обмундирование и, уходя, добавила: - Как захотите посмотреть, скажите, и я потихоньку принесу.
Она вышла, но почти тотчас же они опять услышали ее быстрые шаги; она вбежала в комнату и присела на край койки Коса.
- Сегодня такой хороший день: ты чувствуешь себя лучше, получил новое звание, и от меня тебе тоже подарок.
Она засунула руку за белый халат и в эту самую минуту увидела лежащий на табурете шарф из голубой шерсти, перевязанный лентой.
- Ой, какой красивый и мягкий. От кого получил?
- Его любят девушки, - сказал Черноусов. - Я сам видел ту, что этот шарф принесла. Красивая девушка, волосы у нее словно спелая пшеница.
Маруся отвернулась к стене, развернула носовой платочек и вынула из него письмо. Она хотела дать ему и то и другое, но теперь передумала - положила на одеяло только квадратный кусочек вышитого материала. Янек минуту смотрел, а потом неожиданно звонким и сильным голосом сказал:
- Дай, в руку.
Он протянул правую руку, сжал пальцами платок и поднес его к глазам.
- Да здравствует Янек! - крикнул Елень. - Теперь он сразу выздоровеет. И тебя, Огонек, должен благодарить за это.
Маруся покраснела, а Густлик подковылял к ней и обнял за шею.
- Спрашивай разрешения у Янека, - отшутилась она, колотя Еленя по спине. - Он мой парень. Я его лечу, кормлю.
Она вскочила, принесла термометр и, взглянув на ртутный столбик, сунула его Косу под мышку. Янек медленно, с усилием двигая рукой по одеялу, дотронулся до Марусиной руки и нежно сжал ее пальцами.
Трудно решить, что помогло: лекарства, теплый язык Шарика или радость при виде подарка. Вероятно, все вместе. Неподвижность в плече, вызванная раной, нервным шоком и контузией, отступила. Человек выздоравливает намного быстрее, если он этого очень сильно хочет.
Утомившись, Кос заснул и спал до вечера и всю ночь, а на следующее утро проснулся бодрый, веселый и, увидев, как Черноусов принимается чистить маузер, попросил громким шепотом:
- Покажи.
Старшина принес разобранный на части пистолет и на обеих ладонях поднес к глазам Янека.
- Хорошо бьет?
- Хорошо. Ствол длинный, и приклад можно приставить. - Старшина быстро собрал маузер и показал, как его надо соединять с кобурой.
- У меня была снайперская винтовка, - вздохнул Янек. - Пропала в танке.

Незадолго до Нового года выпал глубокий снег, мороз забирался в окна, разрисовывал их замысловатыми узорами, а в палате было тепло. Густлик передвигался уже хорошо, без посторонней помощи перемещался по всему госпиталю, заглядывая на кухню, на склад, принося под синим халатом то смолистое полено, то ведро прессованных брикетов.
Все трое теперь быстро набирались сил, Янек даже смог сам написать письмо в Приморский край, Ефиму Семеновичу. Они получали усиленное питание и, воспользовавшись этими благоприятными возможностями, начали делиться едой с более нуждающимися, чем они сами. Янек вместе с Черноусовым высыпал хлебные крошки на подоконник, это привлекало шумных, взъерошенных воробьев. Потом появились синицы, разноцветные, как на картинке: голубые, зеленые, с ярко-желтыми брюшками и длинными клювами. Но они были робкие, пугливые, и если им и удавалось изредка что-нибудь поклевать, то только тогда, когда стая воробьев улетала на обед к кухне.
Янек предложил прилепить немного масла или прибить гвоздиком кусочек сала в углу, на оконной раме. Теперь наконец и синицы могли поесть. Воробьи и здесь пытались им мешать. Хлопая крыльями, они цеплялись коготками за деревянную перекладину, опирались хвостами о стекло, но то одна, то другая лапка соскальзывала, и с отчаянным чириканьем они съезжали вниз. Зато синицы, ловко опираясь на хвосты, клевали масло. Янек и Григорий просили Марусю поправить им подушки и, лежа на боку, целыми часами следили за птицами.
Примерно неделю спустя появился новый гость. Утром их разбудило решительное, властное постукивание, напоминающее очередь из автомата. На окне сидел дятел с розоватым брюшком, в вишневой изящной шапочке на голове. Вероятно, он был стар и не брит, потому что от клюва в разные стороны торчали седые перышки.
- Я знаю, на кого он похож, - сказал Янек.
- Ну, конечно, известно, на кого! - воскликнул Елень. - Он такой же заросший, как пан Черешняк. Интересно, поставил старик себе избу или нет?
- Где-е там поставил, - Григорий махнул здоровой рукой. - Ведь укрепления проходят там же, где и раньше, и фро-онт стоит там, где мы его о-оставили. - Он на минуту задумался и попросил Еленя: - Густлик, скажи вра-ачу, чтобы сдвинули наши койки.
- Я уже просил, но он не соглашается.
- Поговори с ним еще раз.
У Янека была в гипсе левая рука, а у Григория - правая, вот они и хотели, чтобы их положили друг около друга, потому что они тогда действовали бы вместе, как один человек.
- У нас бу-удут две руки и Ша-арик на посылках.
Шарик освоился с госпитальными порядками: ходил за сестрой, лаем сообщал на кухню, что они хотят чаю, и даже несколько раз приносил в корзинке хлеб, сахар и масло, пока врач категорически не запретил это делать.
Профессор заглядывал к ним ежедневно, время от времени осматривал и хмурил брови, когда ему начинали "морочить голову": Черноусов просил, чтобы его выписали, Елень от имени своих друзей просил сдвинуть койки. Из этого, естественно, ничего не получалось. Но сегодня, не успел еще Елень и слова вымолвить, как врач, оглядев палату, дал указание санитарам:
- Сдвиньте эти две койки. И третью тоже поближе. Так, чтобы можно было две-три новые поставить.
Они удивленно смотрели на него, а когда врач скрылся за дверью, Черноусов сказал:
- Ну, братцы, сегодня будем прощаться.
- Не отпустят тебя.
- Увидишь.
Он ушел и долго не возвращался. Вернулся улыбающийся, неся перекинутые через левую руку форму и шинель, а в правой - сапоги.
- Выписали на фронт? - удивились все.
- Не в тыл же. А стоит мне попасть в свою дивизию, старшину Черноусова не заставят раздавать кашу. Там знают, на что я гожусь.
- А как ты узнал, что тебя сегодня выпишут?
Черноусов ответил не сразу. Он долго и тщательно переодевался, затем сложил свои госпитальные вещи на койке, куском зеленого сукна протер награды, чтобы блестели, и разгладил усы, глядя на свое отражение в гладком кафеле горячей печки. Потом приоткрыл окно, прилепил новую порцию масла для синиц, закурил толстую самокрутку и, выпуская дым на улицу, чтобы в палате не пахло, сказал:
- Запомните, ребята: когда в госпитале освобождается место, добавляют новые копки, то это значит, что фронт скоро двинется. Тогда старых отпускают, чтобы можно было принимать новых. Перед каждым наступлением госпитали должны быть свободными.
- Что же, мы здесь одни останемся?
- Почему одни? Вас же четверо... Ну, мне пора. С кухни как раз едут за продуктами на фронтовые склады, и я с ними отправлюсь. На эти самые склады должны и наши приезжать. Дорога, может быть, и длиннее, зато быстрее и вернее. Не пройдет и трех дней, как я буду в своей дивизии.
Теперь он переходил от одной койки к другой, наклонялся, обнимал и целовал всех по очереди, щекоча пушистыми усами, и Янеку показалось, что у грозного старшины глаза вдруг стали влажными. Но, видно, ему это только показалось, потому что гвардеец выпрямился, остановившись посредине палаты, стукнул каблуками и поднес руку к шапке.
- Гвардии старшина Черноусов докладывает о своем отбытии. До свидания в Берлине.
- Напишешь нам?
- Напишу.
Он вышел.
Елень подошел к окну. Дятел, уже привыкший к людям, быстро стучал клювом и только изредка, наклонив голову, посматривал черной бусинкой глаза и как бы прислушивался к тому, что говорил Густлик.
- Идет через двор, грузовик уже стоит... Сел... Поехал.
Они слышали, как зашумела отходящая машина, но видеть ее не могли, потому что окно внизу замерзло.
Спустя полчаса Елень, укладываясь на свою койку, выругался, наткнувшись вдруг на что-то твердое под простыней, и вытащил оттуда маузер в деревянной кобуре.
- Эх, видно, забыл!
- Дурак, под твоей простыней забыл? - разозлился Саакашвили. - Прочитай, там есть записка.
На листке бумаги было написано по-русски: "Подарок отличному стрелку". У них не было сомнения, кому следует отдать оружие, и, хотя Янек еще не вставал, они спрятали маузер именно у него в матрасе - не слишком глубоко, а так, чтобы, поворачивая голову на подушке, он мог почувствовать, что там что-то спрятано.
Неделю спустя, под утро, неожиданно залаял Шарик, а потом начал тормошить всех, дергая зубами за края одеяла. Все разом проснулись и почувствовали, как слегка дрожит земля и издалека несется к ним, стелясь под снегом, низкий, мощный гул. А еще через мгновение дрогнули и зазвенели оконные стекла.
Мрак за окнами начал рассеиваться.

На конверте стояли четыре фамилии. Четыре или три. Что касается трех, то здесь все было ясно: Саакашвили, Елень, Кос. Не ясно было только одно: считать ли слово "Шарик" как имя или тоже как фамилию. Но определенно письмо было адресовано им всем.

"Дорогие мои!
То место, которое мы вместе обороняли в августе, было
выбрано хорошо. Мы еще раз переехали через Вислу по тому же
самому мосту. Поля и лес сейчас в снегу, их трудно узнать, и
все-таки мое сердце забилось там сильнее. Оттуда мы
двинулись на столицу, а потом дальше и дальше.
Бригада участвовала в боях за большой город у реки, но
противник оборонял его только арьергардами. На аэродроме мы
захватили тридцать самолетов, которые не успели взлететь.
Оттуда мы повернули на запад, пехота с ходу прорвала полосу
укрепления, мы протиснулись в эту щель, как в приоткрытую
дверь, совершили стремительный танковый рейд и захватили еще
один город. Это были тяжелые бои. Когда вернетесь, опять не
досчитаетесь нескольких знакомых.
Сейчас нам досаждает холод. "Рыжий" обогревается от
своего мотора, но и он, бывает, устает, а на броне у него
появилось еще больше шрамов.
Экипаж у меня хороший, составлен из молодых ребят, они
все окончили танковое училище. Но скажу вам по секрету: жду
того часа, когда мы опять будем все вместе.
Мы стоим в обороне как резерв. Сегодня праздник Красной
Армии. Проводятся встречи, выдали немного спирту. Мои ребята
ушли, а я остался в "Рыжем" и при свете ремонтной лампочки
пишу на твоем, Янек, сиденье, в уголке, потому что здесь
тише всего.
Место, где броня была пробита снарядом, заделано изнутри
толстой плитой. Края приварены, и все это выглядит как рана
с толстыми рубцами.
Может быть, и вы уже скоро поправитесь. Отвечайте
побыстрее, а то и мне интересно, и генерал часто спрашивает,
что с вами.
Я ношу теплые рукавицы Янека. Они мне хорошо служат. У
меня есть трофейный ватник, сгодится для новой подстилки
Шарику, старая сгорела. Я кончаю, потому что пальцы мерзнут
и деревенеют. Завтра день обещает быть солнечным, ясным,
температура около пяти градусов мороза, после полудня
увеличение облачности до одной четверти.
Сердечно обнимаю вас, ребята, и чешу Шарика за ухом,
сейчас только в мыслях, но, возможно, скоро и на самом деле.

Василий".

Письмо шло десять дней и прибыло в начале марта. Прочитали письмо вслух утром, сразу после завтрака, а потом вырывали его друг у друга из рук, потому что каждый хотел увидеть его еще раз собственными глазами. Шарик решил, что это игра, и, стоя на задних лапах, тоже старался схватить бумагу зубами.
Жили они теперь в другом мосте, в маленькой комнатенке на чердаке, куда их перевели еще в конце января, чтобы освободить место раненым, прибывшим прямо с фронта. Они едва размещались здесь. Койка Янека стояла около окна, под скатом крыши, а сбоку - две другие в два этажа, одна над другой. На верхней разместился Елень, утверждая, что там ему удобней и что, кроме того, он должен тренировать ногу, чтобы снова владеть ею.
Птицы быстро заметили происшедшую перемену и каждый день навещали их. Шарик, поставив передние лапы на подоконник, с интересом наблюдал за ними, пугая синиц, но дятел оказался не из трусливых и только иногда, если Шарик уж слишком приближал свой нос к стеклу, отгонял овчарку шумными взмахами крыльев и грозно стучал клювом по фрамуге.
В тот день, когда пришло письмо, небо было солнечное, голубое, солнце сильно пригревало через стекла. Весной трудно усидеть дома. Как-то Елень отправился на кухню рубить дрова - в оздоровительных целях, а также для того, чтобы поддержать хорошие отношения с поваром. Потом Григорий пошел в лес попеть в одиночестве; он говорил:
- Ко-огда я пою, то не заикаюсь.
Заикался он все реже, да и то только когда волновался или хотел сказать что-нибудь очень быстро.
Пришла Маруся и начала, как она это делала каждый день, массажировать левую руку Янека от плеча до пальцев. Кожа на руке была бледная, какая бывает на ладонях прачек, и слегка сморщенная. Вся рука стала худой, тонкой: силы медленно возвращались к ней. Маруся энергично действовала руками, а Янек в это время рассказывал ей о своем доме в Гданьске, о том, как учился в школе, о боях в сентябре тридцать девятого и о поисках отца.
Сегодня Огонек была свободна, поэтому, закончив массаж, она принесла Косу его форму, и они пошли на прогулку вместе с Шариком. С ветвей сосен опадали тяжелые, наполненные солнцем капли. Сновал по иглам влажный шелест, пахла земля. Трава была еще прошлогодняя, рыжая, но если наклониться, то под ней можно было рассмотреть несмелые, светло-зеленые росточки.
Они молча шли по извилистой тропинке вдоль тающего болота.
- А где твой шарф? - спросила девушка.
- Оставил, сегодня тепло.
- Ты должен его носить.
- Он не идет к форме. И вообще я не люблю его.
И снова оба замолчали. Наконец они остановились на краю небольшой поляны. Между соснами ветер рябил большую лужу. Отражались в ней кроны сосен и голубое небо. Если смотреть в воду, то кажется, что лужа - это окно, ведущее на другую сторону земли. По бокам, в тени, серели остатки тающего снега.
- А ее любишь?
- Кого?
- Ту, что подарила.
- Мы с ней ехали вместе в армию, вместе пришли в бригаду... Мне казалось, что наше знакомство - это что-то гораздо большее, а потом оказалось иначе.
- Как?
Янек вспомнил, о чем говорили Григорий и Густлик, когда на лесной поляне из рук генерала каждый получил Крест Храбрых и Лидка пришла пригласить его в кино. После минутного молчания Янек объяснил Марусе:
- Я ей был не нужен, она предпочитала других. А потом оказалось, что экипаж наш хороший и заметный, потому что с нами ездил Шарик. Мы получили ордена, все об этом говорили, и ей показалось, что я ей нужен...
- Ей показалось... - прервала его Огонек и тряхнула своими каштановыми волосами. - А ты?
- Что я?
- А тебе она нужна, ты любишь ее?
Янек оперся рукой о холодную, влажную кору сосны, набрал полные легкие воздуха:
- Я люблю тебя. Больше, чем люблю.
- Правда?
- Да, правда.
Маруся разбила каблуком остатки льда на краю лужи, весело, громко рассмеялась и, подняв руки вверх, начала танцевать перед ним, дробно притопывая.
- Маруся, что ты делаешь?
- Я же писала! - громко крикнула она, не переставая танцевать.
- Что писала?
Шарик, который вынюхивал что-то между деревьями, увидев, что происходит, подбежал к ним и тоже начал подскакивать на всех четырех лапах, лаять и танцевать.
- Да нет, это я так... У нас в деревне девчата так пляшут перед парнем, который им нравится.
- А парень что должен делать?
- Если сердце у него бьется сильней, тоже пляшет.
Янек хлопнул в ладоши и начал семенить ногами по влажной прошлогодней траве, по пропитанной водой хвое.
Недалеко из-за ствола дерева показался смеющийся Григорий и запел:
- Эх, загулял, загулял, загулял парень молодой...
- А ты откуда взялся? - крикнула Маруся. - Не мешай!
Саакашвили продолжал петь, хлопая в такт ладонями:
- В солдатской гимнастерочке, красивенький такой.
Маруся обняла Янека за шею, а Григорий, увидев, что они перестали танцевать, попросил умоляюще:
- Посмотреть-то хоть можно, а?
- Пожалуйста, можешь смотреть, - сказала она и крепко поцеловала Янека в губы.

"Здорово, танкисты!
Доложите профессору, что он вовремя меня выписал из
госпиталя. Я едва успел. Вы, должно быть, слышали, как мы
двинулись. Гром был большой, наверно, и до вас дошел - ведь
от вас до Вислы не так уж далеко. Зато теперь ближе до
Берлина, чем до Варшавы. Надеюсь, что и вы скоро будете нас
догонять.
Я спрашивал о польской армии. Говорят, что нигде
поблизости не стоит. Так что, кто знает, встретятся ли еще
когда паши фронтовые дорожки, увижу ли я вас еще
когда-нибудь.
Молодым солдатам я рассказываю о том, как мы вместе
воевали, какие у нас боевые традиции. Рота воюет хорошо, за
последние две недели мы получили семь орденов, из них один
ношу я.
Сапоги у меня целые. Каша жирная. А войне уже скоро
конец. Те, кто помнят, как мы форсировали Вислу, спрашивают
о Марусе, вернется она к нам или нет, потому что без Огонька
не так весело.
В последних словах своего письма сообщаю, что вся рота
обязуется бить врага по-гвардейски, чего и вам желаю.

Гвардии старшина Черноусов".

Пришел наконец день, когда они в последний раз предстали перед профессором. Он внимательно выслушивал сердце, проверял, как они владеют отремонтированными им ногами и руками. Двоих из них он мог выписать немного раньше, но согласно строгим правилам ждал, чтобы выписать всех вместе. Потому что были они как три брата, составляли один экипаж, а это, может быть, даже больше, чем семья.
Всего дольше и внимательней проверял профессор руку Янека. Велел поиграть ему маленьким мячом, бить им об пол, о стену и ловить. Янек выполнял все точно, нагибался, разгибался, раздетый до пояса, а доктор, глядя на его тело, меченное шрамами, думал: "За одну только кожу должны дать тебе орден". Однако он не сказал этого вслух, а бросил коротко и строго:
- Хорошо, можешь идти.
- Товарищ профессор, еще...
- Что еще? Хотите, чтобы я собаку посмотрел? Ее тоже выписывают из госпиталя. Осматривать вашего Шарика мне не надо. Он сам себе выдал лучшее свидетельство здоровья и хорошего самочувствия - задушил вчера на дворе курицу. Хорошо еще, что наша, госпитальная, и не надо объясняться с людьми. Счастливого пути.
Когда Янек выходил из комнаты, в дверях показалась Маруся.
- А ты зачем? - спросил ее профессор.
- На фронт...
- Ты здесь нужнее.
- Нет, там.
- Все равно вместе вы не будете служить. В польскую армию тебя не определят.
Девушка покраснела.
- Знаю, но больше оставаться не хочу.
- Понимаю. - Профессор вздохнул, кивнул лысой головой и, добавив "согласен", подписал направление на фронт.
Девушка вышла, за дверью раздался приглушенный шепот, а потом громкий смех и топот бегущих ног.
Профессор снял очки и, спрятав лицо в ладони, закрыл глаза. Он подумал, что теперь уже, наверно, недолго осталось ждать, что это, по всей видимости, последняя военная весна...



20. Пути-дороги

Случается, что во время осенней тяги утка отобьется от стаи. Задержат ее какие-нибудь важные птичьи дела, помешает сломанное крыло, а ранний мороз покроет льдом озерцо между камышами. Замерзающую одинокую птицу поймают люди, обогреют, вылечат, если нужно, но уже слишком поздно пускаться в путешествие в теплые края, да и сил нет. И вот толчется она всю зиму в избе и даже как будто привыкает к людям, ест из рук. Но когда сойдет снег, посинеет небо и весна принесет первые теплые ветры, птица начнет беспокоиться. Жаль с ней расставаться, но все же, видно, нужно, иначе нельзя. Есть чувства более сильные, чем привязанность к сытому столу и теплому дому. Когда потянется с юга стая, приходится открывать окно и выпускать птицу. Сначала разбег, низкий старт над землей, потом после набора скорости крутой подъем вверх, радостный круг над гостеприимным домом, свист крыльев да уменьшающийся силуэт с длинной шеей. Птица возвращается в свою стихию, к своим товарищам...
Брезент на машине хлопал, как крыло, поднимался, наполненный ветром. В углу у кабины водителя, на запасной покрышке и двух охапках сена, сидели Янек и Маруся, укрывшись одной плащ-палаткой; рядом с ними, у правого борта, - Григорий и Густлик. Шарик втиснулся между танкистами и положил голову на колени девушке.
Конечно, ехали они не одни. Весь кузов грузовика был заполнен фронтовиками. Все сели только что, на перекрестке, и теперь присматривались к соседям; завязывались первые знакомства, кто-то предлагал свою махорку, кто-то угощал сигаретами.
- Берите, это трофейные, называются "Юно", - предлагал седой капитан.
- По-ихнему "Юно", а по-нашему - солома, простите за выражение. Может, махорки попробуете солдатской, крупки?
- Мне жена самосад прислала. Крепкий, аж голова кружится, а пахучий!.. Пожалуйста, прошу, товарищ...
Грузовик приближался к городу. Из кузова были видны отдельно стоящие домики. Как только машина въехала на улицу Праги, разговоры утихли. Может, потому, что все задымили папиросами, а может, потому, что смотрели на руины разрушенных снарядами домов, на которых под лучами солнца таял снег и слегка дрожал воздух.
Грузовик повернул влево, дорога полого сбегала к Висле. Янек поднял голову и внимательно всмотрелся, потом, показав рукой, сказал:
- Послушайте, мы же именно где-то здесь, в этом месте... Вон и камни выворочены на мостовой. Это же наш след, нашего "Рыжего".
Заскрипел, подался под тяжестью машины настил понтонного моста.
- Союзники, вы танкисты?
- Да, танкисты.
- Когда вас ранило?
- Когда Прагу брали, в сентябре, - объяснил Саакашвили.
- Ордена за Прагу получили?
У Еленя и Саакашвили были распахнуты шинели, чтобы все могли видеть бело-красные ленточки и Кресты Храбрых.
- Нет, это раньше. Мы помогали восьмой гвардейской армии удерживать плацдарм за Вислой, под Студзянками. А в Праге мы были ранены.
- Видно, крепко вас стукнуло, раз столько в госпитале провалялись...
- Да ничего себе.
- А с четвертым что? Сгорел?
- Ка-акого че-ерта, - Григорий от волнения начал заикаться. - Жив и здоров, во-оюет.
Машина, делая широкие повороты, поднималась теперь в гору, по направлению к Каровой. В машине стало тихо. Здесь город выглядел иначе, чем в самой Праге, ни один дом не уцелел. Они ехали по ущельям из обгоревших стен, между странными развороченными холмами, похожими на известковые скалы. По насыпям взбегали вверх зигзагами извилистые горные тропинки. Изредка то здесь, то там можно было увидеть фигуру человека, кое-где из забитого досками окна торчала железная печная труба и ветер играл тонкой струйкой черного дыма.
- Твердый народ, - сказал седой капитан, угощавший сигаретами "Юно", но ему никто не ответил.
Прошло четверть часа, прежде чем из извилистых улочек машина выехала на прямую аллею, и они увидели с правой стороны холмистое пространство, на котором заплатами лежал снег, а из-под него солнце обнажило осколки кирпичей, размолотых снарядами. Они поняли, что это не поле, что здесь когда-то тоже был город. Далеко, посреди пустыря, торчал одинокий, затерянный костел.
Солдат, который угощал всех махоркой, пробормотал сквозь зубы крепкое проклятие. И опять наступила тишина. Они ехали дальше, внимательно рассматривая две фабричные трубы, из которых одна - та, что была ближе, выщербленная, - дымилась. И только когда город остался позади и по обеим сторонам шоссе начались поля, ветер сдул с людей молчание.
- Как же это все отстроить? Видел я много сожженных городов, но таких - ни разу.
- Смоленск, наверное, не лучше.
- А Сталинград?
- Как отстроить? - вмешался солдат, которому жена прислала самосад. - Люди, если все разом за работу возьмутся, то все смогут. Вот тут едут ребята, танкисты. Их неплохо разрисовало, а все же их залатали, вылечили, и теперь они опять на фронт едут. Взяли Прагу и Берлин будут брать... Меня, к примеру, ранило в Лодзи. Когда мы ворвались в город, то фрицы еще ничего не знали, магазины были открыты. Немцы на нас глаза вытаращили. Но один выстрелил с крыши и попал.
- А меня ранило в Катовице.
- А меня еще дальше, под Костшином. Там восьмая гвардейская армия плацдарм отвоевывала за Одером.
- Оттуда недалеко и до Берлина. Какой он, этот Берлин?
Молодой белобрысый офицер в фуражке с голубым околышем усмехнулся и сказал:
- Улицы там черные, только на крышах вспышки, а вокруг клубы дыма от зениток. Падает бомба - сразу яркая вспышка и разливается огненное пламя. Остальное своими глазами увидите, все осмотрите...
- Не хочу я его осматривать, - повернулся к летчику Григорий. - Взглянуть можно, а потом сразу - домой. У нас горы до неба, на них белые шапки из снега, а в долинах тепло и каждый год молодое вино.
- А ты откуда?
- Я о-откуда? - смутился Григорий, не зная, то ли выбрать настоящую, то ли выдуманную версию.
- Он из-под Сандомира, - выручил Елень товарища.
- Это под Сандомиром горы до неба, а на вершинах снег лежит?
- Если снизу посмотреть, кажется, что горы до неба, а зимой на них снег лежит, - храбро врал Густлик.
- Смуглый ваш приятель и черный, как грузин.
- Бывают такие и под Сандомиром.
Все весело рассмеялись.
- Собака тоже из-под Сандомира? - спросил, подмигнув, обладатель самосада. - Готов биться об заклад, что собака воюет в танковых войсках.
Саакашвили обрадовался случаю подшутить над собеседником.
- Читай, что здесь написано, вот здесь, на ошейнике, на бляхе.
Шарик, видя, что все обратили на него внимание, гордо выпрямился и не со злости, а так, на всякий случай, продемонстрировал белые, блестящие клыки.
- Не буду и читать. Вон у него какие зубы... А потом, польскими буквами ведь написано...
- Могу перевести, - радовался Григорий. - Здесь написано: "Шарик - собака танковой бригады".
- Хо-хо, так к нему надо обращаться "товарищ рядовой"! Я думал, это просто собака, а оказывается, солдат.
- По-одожди, - Саакашвили начал заикаться. - Я тебе буду перечислять его заслуги, а ты только пальцы загибай. Сразу можешь снять сапоги, потому что одних рук тебе не хватит.
Все пассажиры грузовика повернулись в сторону Григория и с интересом слушали рассказ о том, как Шарик еще совсем маленьким щенком не испугался тигра и как он вел себя на фронте и даже о том, как задушил курицу в госпитале, потому что Саакашвили, если уж начинал говорить, то рассказывал добросовестно все до конца, не пропуская ничего, а даже, напротив, добавляя такие подробности, которых ни Кос, ни Елень не могли припомнить.
История "бронетанковой" собаки, как стали ее называть, развеселила всех, и, когда рассказ о ней подошел к концу, кто-то начал напевать вполголоса, а потом все вместе, дружным хором запели модную в то время песенку: "Не за то медали дали, что Варшаву мы видали, а за то нас наградили, что мы Польшу освободили".
Песня была длинная, появлялись все новые куплеты, дважды повторяли каждый припев, и Янек, пользуясь тем, что никто не обращает на них внимания, прошептал Марусе на ухо:
- Не забывай меня.
- Не забуду никогда.
- Может, будем где-нибудь недалеко друг от друга, а если даже и далеко, то все равно встретимся сразу после войны.
- Не знаю, будет ли это...
- Обязательно встретимся, - прошептал он. - Будем тогда уже все время вместе: ты, я, Шарик и, может быть, отец.
Она повернула к нему лицо. Янек дотронулся губами до ее щеки, покрытой легким пушком.

О многом могли бы рассказать перекрестки дорог. Иногда на них встречаются, но чаще прощаются, а потом одни идут налево, другие - направо, и что будет дальше: переплетутся ли еще когда их судьбы и далеко ли до следующей встречи - никто не знает.
Грузовик довез их до Познани, а потом они пешком пошли за город, чтобы ждать на перекрестке следующей оказии. Там находился контрольный пункт, где проверяли документы и определяли дальнейшие маршруты для возвращающихся на фронт солдат. Они уже знали, что именно здесь должны расстаться. Марусина дорога вела прямо на запад, а им надо было направо, севернее.
Пока что никакого транспорта не было, и Огонек, пользуясь последними минутами, наломала веток вербы в придорожной канаве. Они были покрыты только что распустившимися, бархатистыми сережками. Маруся подарила ребятам целый букет, заткнула им ветки за пояс.
Саакашвили, как всегда склонный к выражению своих чувств вслух, отобрал несколько веточек, подошел к девушке-регулировщице и, опустившись на одно колено посреди разъезженной дороги, объяснил ей, что никогда в жизни не встречал девушки такой поразительной красоты.
Елень, еще не уверенный на сто процентов в своей заново сросшейся ноге, присел на камень и глядел в поле, на котором раньше обычного зацвел в этом году терновник. Вокруг кустов бродили небольшой стайкой черные дрозды. Птицы тихонько посвистывали, перепархивали с места на место, искали корм в поле, с которого уже сошел снег. Отличая коричневатых, чуть меньших размеров самочек от черных самцов, Елень пытался их считать, сам не зная зачем. Может, просто для того, чтобы чем-то занять время, которое отделяло их от расставания.
Так бывает, что люди, которые очень хотят быть вместе, начинают проявлять нетерпение на вокзале и желают, чтобы поезд поскорее ушел.
Маруся и Янек стояли рядом. Сначала они пробовали шутить по поводу черных дроздов, бродивших по полю, и родства, которое определенно должно быть между их названием и фамилией Янека. Но шутки не получались, и они замолчали. То печально смотрели друг другу в глаза, то переводили нетерпеливый взгляд на дорогу.
Наконец подъехал грузовик с длинным кузовом, покрытым брезентом, из-под которого виднелся серебристый хвост истребителя. Регулировщица остановила машину, поговорила с водителем, а потом с летчиками в кожаных куртках, которые ехали под брезентом, и наконец махнула Марусе.
И тут вдруг оказалось, что нужно еще решить важные вопросы и многое сказать друг другу. Огонек дала Янеку свое старое письмо, которое носила в кармане на груди. Все, что написала в нем, уже было сказано, но она хотела, чтобы у него было письмо, чтобы он мог прочитать его, когда они будут уже далеко друг от друга.
Янек дал ей перстенек, мастерски выпиленный из медного кольца, которое он снял с гильзы артиллерийского снаряда. Они говорили бессвязно, перескакивая с пятого на десятое. Шарик беспокойно крутился около них, жалобно поскуливая. Летчики теряли терпение.
- Да поцелуй ты ее наконец, пора в путь.
Янек последовал совету, а потом девушка побежала к грузовику и, подхваченная за руки, влезла под брезент. Машина тронулась и стала удаляться, набирая скорость. Оставшиеся следили за ней, видя сначала грустную улыбку Маруси, а потом только ее фигуру и каштановые волосы на фоне серебристого стабилизатора самолета.
Когда грузовик исчез за поворотом, Янек пошел вдоль шоссе, остановился около вербы, зазеленевшей первыми листочками, и развернул письмо. Он медленно прочитал его от начала до конца, а потом тихо повторил вслух:
- "Около полуночи... мы пошли бы в тень сада, в запах жасминовых кустов. Там никто бы нас не увидел..."
Он стоял, подставив лицо весеннему ветру, и чувствовал, как он приятно ласкает его горящие щеки.



21. Возвращение

- Стой, Кос! - крикнул Густлик. - Иди сюда, эта нам подойдет!
К перекрестку приближалась огромная трофейная машина, тащившая за собой вагон с окошками по бокам, с весело дымящейся печной трубой. У водителя не было намерения останавливаться. Он дважды дал сигнал, начал сворачивать влево, но девушка-регулировщица не уступила ему дорогу. Тогда шофер высунулся из кабины и с высоты своего сиденья торжественно объявил:
- Мы из политотдела фронта!
- А мы с перекрестка дорог, - пошутила она в ответ. - Документы и путь следования!
Елень подвинулся ближе и заглянул через ее плечо.
- Ну как? - спросил он тихо. - Уж тут-то мы наверняка поместимся.
- Я не могу к ним никого сажать, - ответила она вполголоса. - Может быть, вы сами сумеете договориться.
Они обежали вагон сзади и постучали в закрытую дверь, но никто не ответил. Да, эту крепость нелегко было взять. Правда, можно было бы влезть и как-нибудь прицепиться на металлических ступеньках, но это не езда. Втроем они бы еще решились, но что делать с собакой?
Шарик внимательно осмотрел машину, покрутил носом - что-то его очень заинтересовало. Он присел перед дверью вагончика на задние лапы, заскулил и тявкнул. Изнутри ему ответило тоже тявканье. Шарик начал лаять, и собака в машине заволновалась еще сильнее.
Наконец дверь слегка приоткрылась, и они с удивлением увидели худую даму, одетую, как на бал, в серебряное платье. Все трое так и замерли, не в состоянии вымолвить ни одного слова. К ногам дамы прижался белый пудель, выставив любопытную мордочку. Увидев Шарика, он заскулил, завилял хвостом, явно обрадовался.
Овчарка, очевидно, поняла это как приглашение и одним прыжком оказалась внутри вагончика. Дама отскочила в сторону и, подняв руки вверх, закричала:
- На помощь! Заберите этого разбойника, он загрызет мою Крошку!
Повторять это танкистам два раза было не нужно. Они дружно бросились на помощь. Григорий подсадил Густлика, Густлик подал руку Григорию. Грузовик уже тронулся с места; Янек пробежал несколько шагов и с помощью друзей тоже вскочил в вагончик, придерживая деревянную кобуру висевшего на боку маузера.
Со спасением Крошки затруднений не было, потому что Шарик и не думал угрожать ей. Танкисты, чтобы не впускать холод внутрь, прикрыли за собой дверь, вежливо козырнули даме в серебряном платье и скромно сели у порога.
- А все-таки мы едем, - вполголоса пробормотал Елень.
- Вылезайте! - услышали они у себя над головой мощный бас. - Как не стыдно силой врываться в чужой дом!
Они встали и с уважением взглянули на высокого мужчину атлетического сложения, одетого в полосатую трикотажную рубашку, под которой вырисовывались подрагивающие бугры мышц.
- Плютоновый Елень докладывает о прибытии трех польских танкистов! - Густлик вежливо козырнул и склонил голову.
Григорий вытащил у Янека из-за пояса две оставшиеся там ветки вербы с сережками и с любезной улыбкой преподнес их хозяйке белой Крошки.
Расчет был верный. Женщина улыбнулась (какая женщина не улыбнется, принимая цветы?) и обратилась к своей любимице:
- Крошка, как можно? Это чужая собака.
Обрадованная Крошка танцевала вокруг Шарика то на четырех, то на двух лапах, тянула его за уши, приглашая поиграть, а он с довольно глупым выражением на морде водил за ней глазами.
Мужчина в трикотажной рубашке грозно нахмурил брови и хотел еще что-то сказать, но ему помешал сидевший под потолком на жестяном кольце попугай, который начал орать:
- На штуррм! На штуррм!
Из глубины вагончика, цепляясь за разные предметы, появилась обезьянка, одетая в красную куртку, и вскочила Еленю на плечо. Тот не успел даже раскрыть рот от удивления, как она схватила его шапку и убежала.
- Ой, - простонал Густлик, - вот так зверинец, может быть, у них и слон есть?
- Будете вылезать? - настойчиво спросил атлет.
- Мы бы вылезли, пан директор, - ответил Григорий, - но теперь, без шапки, никак нельзя...
- Оставь их, Иван, пусть уж едут, - с улыбкой сказала дама.
- Мягкое у тебя сердце, Наташа. Если мы на каждом перекрестке будем брать пассажиров... - По тону мужчины можно было догадаться, что бурчит он уже только для приличия. - Куда вы едете?
- Под Кол обжег, - хором ответили танкисты.
- Мы тоже.
- Я очень извиняюсь за любопытство, - не выдержал Саакашвили, - но, если можно, мы бы очень хотели знать...
- Пожалуйста, это не военная тайна, - рассмеялся силач. - Просто фронтовой цирк. Ну, раз уж Наташа разрешила вам ехать, так не стойте у дверей. Располагайтесь как следует...
Они прошли коридорчиком внутрь вагончика, в помещение побольше, где было два окошка, по одному с каждой стороны. Дальше была еще одна дверь, ведущая за перегородку.
- Здесь салон, а там наша спальня. Все это великолепие мы оборудовали собственными руками в трофейной машине.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что Иван - гимнаст-атлет и жонглер, а Наташа выступает с дрессированным пуделем Крошкой и с обезьянкой, которую зовут Буки. Танкисты рассказали о себе, потом угостили новых знакомых чаем.
Часто бывает, что люди, вначале настроенные недоброжелательно друг к другу, обменяются несколькими словами и начинают чувствовать взаимную симпатию.
Елень предложил поединок, и теперь они с Иваном мерялись силой рук, кто чью руку положит. Хотя Густлик защищался долго, он все же проиграл, но Иван его успокоил, сказав, что держался он великолепно и если бы не госпиталь, то кто знает...
Оказалось, что Наташа вместе со своими зверями еще перед войной выступала в Тбилиси, и теперь они с Григорием предавались воспоминаниям о красотах Грузии. Саакашвили, конечно, забыл, что он сын трубочиста из под Сандомира.
Обезьянка Буки в шапке Еленя, которая поминутно падала у нее с головы, вначале немного косившаяся на танкистов, ела вареные картофелины, очищая их, как банан. Потом она обратила внимание на Янека, уселась на его плече, стала ему что-то рассказывать и наконец уснула, прикрытая полой его шинели.
Но несомненно, самая явная симпатия установилась у Крошки с Шариком, который уже не обращал внимания даже на приказы своего хозяина и только следил зачарованными глазами за белоснежной Крошкой да время от времени глубоко вздыхал.
Грузовик мчался по ровному шоссе, замедляя ход при въезде на мост и в многолюдных местечках. За окнами мелькали все новые дорожные указатели, и наконец Янек, выглянув, прочитал на одном из них надпись по-польски: "До Вежхова - 5 км". Сразу после этого они въехали в лес. Близился вечер, внутри вагончика стало темнее.
Вдруг раздался грохот, как будто совсем рядом разорвался снаряд. Накренившийся вагончик съехал на правую сторону, громко взвизгнули тормоза. Испуганная обезьянка запищала, обе собаки залаяли, а попугай закричал: "На штуррм! На штуррм!"
Все побежали к двери и выскочили на шоссе. Водитель уже стоял на дороге и, разводя руками, показывал на сплющенную покрышку:
- Должно быть, на осколок наехали.
Машина остановилась на обочине прямо перед поворотом, поднимавшимся на пригорок. По обеим сторонам дороги тянулся темнеющий вечерний лес. Немного впереди, над кюветом, расставив гусеницы по обеим его сторонам, чернел подбитый танк. Они подошли ближе, оглядели его. Елень показал на черную тень орла, образовавшуюся на месте сгоревшей краски. С другой стороны башни они нашли номер.
- Не помните чей? - спросил Кос.
Они не помнили. Григорий обошел вокруг танка и, вернувшись, заявил:
- Ясно одно: это не наш "Рыжий", потому что у нашего теперь заплата на лобовой броне. Помните, что писал Василий?
Они вернулись к вагончику, где возился шофер, напрасно пытаясь приладить слишком короткий домкрат.
- Попробуем? - обратился Иван к Еленю.
- Можно попробовать.
Густлик принес шинель, накинул ее на плечи, чтобы не так давило, потом они оба подлезли под машину, уперлись ногами в землю и приподняли борт.
Теперь дело пошло быстрее. Янек и Григорий подкатили запасное колесо, быстро сменили его. Водитель начал затягивать гайки огромным ключом, а Саакашвили помогал ему.
Они уже заканчивали, когда Шарик, резвившийся вместе с Крошкой на опушке леса, вдруг остановился, коротко пролаял и чуткой рысью овчарки побежал вперед.
- Что такое?
- Кого-то учуял, - ответил Кос и быстро бросился следом за собакой.
Они видели, как он добежал до поворота, перепрыгнул через кювет и, прячась за кустами, выглянул из-за пригорка. Потом присел и, одной рукой отстегивая кобуру маузера, другой замахал им.
- У вас есть оружие? - спросил Иван.
- Нет, мы прямо из госпиталя.
- У нас найдется.
Наташа быстро вскочила в вагончик, подала им один автомат и следом за мужчинами, на ходу снимая свой автомат с предохранителя, побежала к пригорку. У нее не было времени переодеться. Из-под солдатской шинели был виден подол серебряного платья, мешавшего ей бежать.
Добежав до того места, где присел на коленях Янек, они увидели на противоположном покатом склоне человек пятнадцать гитлеровцев, перебегавших из леса на другую сторону дороги. Командовал ими офицер с ручным пулеметом.
- Кто умеет по-немецки? - шепотом спросил Иван.
Елень кивнул головой и закричал:
- Хальт! Хенде хох!
Офицер вздрогнул, крикнул что-то и с полуоборота, не целясь, дал длинную очередь туда, откуда донесся голос.
Янек, прикрепив кобуру к маузеру, поймал на мушку офицера, не спеша нажал на спуск, и гитлеровец упал на дно кювета, нырнув головой в воду.
Остальные фашисты залегли, прижались к земле, но огня не открывали. Некоторое время стояла тишина, затем Иван своим мощным басом начал отдавать приказания, как будто он командовал ротой.
- Первый взвод - цепью влево от шоссе, третий - вправо, выдвинуть пулеметы.
Из кювета встал солдат с поднятыми над головой руками и высоким, до смехотворности серьезным голосом крикнул:
- Гитлер капут!
Наташа подняла автомат и дала короткую очередь вверх. И как будто по команде слева и справа начали выходить на шоссе гитлеровцы, они бросали оружие на мокрый асфальт и сами строились в две шеренги. Шарик и Крошка сновали по кустам и лаем подгоняли медливших.
Собралось около двадцати пленных, и через две минуты по шоссе двинулась странная колонна: впереди шли взятые в плен, их стерегли бежавшие по обеим сторонам собаки; за ними медленно ехала огромная машина, на ступеньках которой стояли Саакашвили и Елень; Янек сидел в кабине водителя, а ручной пулемет, взятый у убитого офицера, был установлен на капоте.
Ребята чувствовали себя не очень уютно, ведь в лесу они могли наткнуться на другие, менее покладистые группы гитлеровцев, но вскоре благополучно добрались до городка и передали пленных коменданту.
Некоторое время они ждали Ивана, который выполнял формальности и от их имени писал рапорт. Атлет вернулся и принес две бумаги с распиской за сданных немцев. Одна была выдана "личному составу фронтового цирка", а другая - "польским танкистам".
- Пригодится, когда вернетесь в свою бригаду. Пусть знают, что вы в дороге времени зря не теряли.
Было уже темно, когда они въехали на сожженные улицы Колобжега. Город был взят недавно, и в воздухе еще стоял густой запах гари. На маленькой площади они тепло распрощались, обменялись адресами. Крошка жалобно выла в глубине вагончика, Шарик лаял, и его пришлось крепко держать, чтобы не вырвался, когда грузовик поехал в сторону порта.
Елень спрашивал у встречных солдат, как отыскать комендатуру. Один из них вызвался проводить.
- Тяжело здесь было?
- Тяжело. Десять дней мы бились за эти улицы, за каждый дом, а им помогали корабли с моря.
- А танки тоже здесь были?
- А как же, даже тяжелые.
- А средние?
- Тридцатьчетверок не было. Я не видел.
В комендатуре города они узнали, что солдат, который показывал им дорогу, был прав. Дежурный офицер посмотрел документы и кивнул головой.
- Отдохните, ребята. Можете у нас переночевать, а то дорога вам предстоит дальняя. Танковая бригада пошла на Гданьск.
- На Гданьск? - воскликнул Янек.
- Конечно. Бригада ведь носит имя героев Вестерплятте, поэтому-то и пошла туда.
- Спасибо. Будем догонять.
- Как хотите, только не знаю, поймаете ли вы ночью машину.
Они козырнули и исчезли за дверью.
- Янек, твое желание исполнилось, - в один голос сказали Густлик и Григорий.
- Двинем прямо на шоссе, чтобы побыстрей.
Они побежали пустыми улицами в сторону восточного предместья, но вскоре услышали за спиной шум мотора. Задержались посреди проезжей части дороги, готовые остановить машину любой ценой. Однако приближающийся грузовик и не пытался их объехать, а сбавил скорость и потушил фары. Они с радостью узнали знакомый вагончик и застучали в дверь.
- Кто там? - услышали они грозный бас Ивана.
- Свои! - крикнули танкисты в ответ.
Крошка, почуяв присутствие Шарика, начала радостно лаять.
- Куда?
- В Гданьск.
- Влезайте быстрее. Как хорошо получается, нам ведь тоже в Гданьск. Вся танковая армия пошла в ту сторону. Видно, нам так уж суждено - путешествовать в одной компании.

Благодаря тому что машину вели по очереди (Григорий сменял уставшего шофера), ехали днем и ночью. Но ехать быстро все же не удавалось, потому что, чем ближе к фронту, тем чаще на шоссе встречались воронки от бомб, снарядов и мин, чаще приходилось делать объезды, ждать у мостов, пока рассосется пробка. Миновав Кошалин и Слупск, они медленно двигались в транспортных колоннах, которые везли боеприпасы, горючее и продовольствие.
Люди привыкли друг к другу. Вместе вели хозяйство, вместе ругались в комендатурах, требуя продуктов получше. Танкисты произносили речи о значении циркового искусства, о необходимости поддерживать спортивную форму, а Иван доверительно шептал заведующим складами, что ему стыдно кормить солдат союзной армии какой-то там кашей. Все шло хорошо, но танкистов злила каждая длительная остановка. Им очень хотелось добраться наконец до своих, их беспокоило, успеют ли они явиться туда вовремя, не приедут ли, когда все уже будет кончено. Задержками в пути был доволен, пожалуй, только Шарик, который ни на минуту не отходил от Крошки.
На третий день после того как под Познанью они приступом взяли вагончик, утром миновали Лемборк. Низко над шоссе появился "фокке-вульф", но огня не открывал. Он удирал, бросаясь из стороны в сторону, а за ним гнался остроносый "як". Некоторое время друзья прислушивались к затихающему шуму моторов; грузовик выехал на пригорок, и в это время они первый раз услышали близкий гул орудий.
- Ребята, часа через два увидим Василия, - сказал Янек. - Мы успели.
- Боялся, что тебе ничего не достанется? - со смехом спросил Иван.
- Да. Я из Гданьска, жил там до войны. Отец мой погиб на Вестерплятте.
Он первый раз сказал вслух о смерти отца. До этого времени, как бы по молчаливой договоренности, ни Григорий, ни Густлик не говорили о том, в чем были уверены.
Шоссе пошло под уклон, начался лес. Танкисты, высунувшись в окошко, смотрели вперед, как будто за ближайшим поворотом должны были увидеть Гданьск.
Они миновали опрятный, чистый городок Вейхерово. Дома остались позади. И в тот момент, когда с левой стороны, из-за железнодорожного пути, показался перекресток с шоссе, бегущим с севера, Янек вдруг отскочил от окна и забарабанил по кабине водителя. Он стучал кулаком, потом начал бить прикладом.
- Осторожнее, прошибешь, - пробормотал Иван. - Он и так уже тормозит.
- Простите, но там стоит "Рыжий".
- Кто?
- Наш танк, "Рыжий".
Все трое бросились к двери и выпрыгнули на ходу. У Еленя подвернулась раненая нога, он резко припал на нее, но тут же вскочил и, прихрамывая, побежал за друзьями.
В поле, не больше чем метрах в пятнадцати от дороги, стоял их танк. Трудно сказать, по каким признакам Янек узнал его издали, но теперь, когда они подбежали к нему, сомнений не было; та же цифра на башне, тот же рисунок орла с немного размазанным правым крылом и те же царапины на стали, которые они знали так хорошо, как шрамы на собственном теле. И наконец, эта толстая прямоугольная заплата на лобовой броне, которую они изучающе ощупывали пальцами.
Они не понимали, почему никого нет в машине, хотя на первый взгляд она не казалась поврежденной. Григорий дотронулся до броневой плиты над двигателем и сказал:
- Холодный, давно не работал.
Они огляделись вокруг и только теперь заметили, что на шоссе кроме машины, на которой они приехали, стоит еще грузовик, а около него - несколько солдат в зеленых накидках и фуражках. Те тоже пристально смотрели в их сторону, но тут вперед выскочил маленький, коренастый Вихура, тот самый, с которым они проделали первый путь в бригаду в Сельцы... "Король казахстанских дорог" посмотрел из-под ладони и крикнул:
- Боже мой, хлопцы, посмотрите! Это же Кос, Елень и этот их грузин! Весь экипаж!
Он одним прыжком перемахнул через кювет и побежал к ним, а за ним - остальные солдаты. Они подбежали к танку по размокшей, вспаханной земле, обнимали прибывших, похлопывали по спине. С обеих сторон сыпались вопросы, на которые никто не успевал отвечать, восклицания, которых в общем шуме никто не мог разобрать.
От циркового вагона, резвясь, бежали обе собаки, а за ними не спеша шли Иван и Наташа.
Вихура громко сказал:
- Хлопцы, оставьте это старье. Вы получите новую машину. Сейчас пришли машины с восьмидесятипятимиллиметровыми пушками. Соображаете? Мощь! Прямо с завода. Такие танки, что пальчики оближешь.
- А как же наш "Рыжий"? Что с ним? - спросил Саакашвили.
- А вы что, не видели его? С той стороны, на борту, у него дыра с кулак. Прямое попадание в двигатель, починить уже нельзя.
- Семенов поехал за новым двигателем? - спросил Янек.
- Мы здесь подождем, - сказал Елень. - Как Василий привезет, мы поставим и еще покажем, на что способен наш "Рыжий".
Вихура заколебался, внезапно побледнел, потом сдвинул назад шапку и сказал:
- Постойте! Нас как раз прислали сюда с машиной, чтобы забрать рацию, прицелы, боеприпасы, приборы и вообще все, что еще может пригодиться, а танк генерал приказал оставить.
- Но... - вмешался Янек.
Вихура продолжал быстро:
- Наши уже с позавчерашнего дня в Гдыне. Одна рота автоматчиков и взвод танков пошли на Гданьск. Только Оксыве немцы еще крепко обороняют, но конец уже близок.
Что-то насторожило Янека в этом торопливом рассказе, в выражении лица Вихуры и стоящих за ним солдат.
- Василий уехал за двигателем? - повторил он свой вопрос.
Стало тихо. Минуту все молчали, потом Вихура резким движением снял с себя фуражку, сделал полшага вперед и, глядя себе под ноги, заговорил:
- Я думал, что вы знаете... Когда мы подошли к Вейхерово, нас в лесу встретили партизаны. У них были такие небольшие листки бумаги, а на них было обозначено, где у немцев какие огневые точки, где мины. Командир этих партизан говорил с генералом, а потом поехал с нашими танкистами, показывал дорогу. Мы взяли город сразу с двух сторон без всяких потерь. И только когда наши танки вышли сюда, за город, на фланге из засады ударили самоходные орудия. - Он остановился на мгновение, перевел дух и закончил: - Ну и попало в ваш танк, из двигателя повалил огонь. Поручник Семенов выскочил с огнетушителем на броню, сбил пламя, но его скосила очередь. Он лежит там, - показал Вихура рукой.
Они увидели посреди поля холмик, небольшую груду камней, два высоко торчащих сухих стебля чертополоха. Рядом стоял березовый столбик, увенчанный звездой, на нем висел шлем танкиста. Под столбиком, темнее борозд вспаханного поля, горбилась свежая рыхлая земля.
Трое танкистов молча направились к могиле. Никто не пошел за ними.
- Это их командир, - объяснил Вихура Ивану и Наташе.
- Ясно, - ответил атлет. - Попрощайтесь с ребятами за нас. Мы должны ехать дальше.
Они медленно пошли к машине, взобрались на ступеньки и скрылись в открытых дверях. За ними вскочила Крошка, а за ней - Шарик. Грузовик начал медленно двигаться. Шарик выглянул, тявкнул и соскочил на асфальт. Белая Крошка, которую держали за ошейник, рвалась из рук Наташи, скулила, пытаясь выскочить. Вагончик двигался все быстрей. Овчарка бросилась за ним, как будто хотела его догнать, но потом повернула и, не глядя в сторону отъезжающих, с опущенной головой подошла к своему экипажу. Был теперь Шарик не пятым, а четвертым.
Не понимая, что случилось, Шарик лизнул руку своего хозяина.
- Нет Василия, Шарик, - сказал Кос.
Они продолжали неподвижно стоять, глядя на небольшой могильный холмик.
Янек посмотрел на небо.
Оно было по-весеннему голубое, только одно неподвижное кучевое облако остановилось прямо над ними, и края его поблескивали на солнце, как каска часового.



22. Новый четвертый

Общими усилиями отвинтили и сняли броневую плиту, прикрывающую двигатель. Он выглядел хуже, чем казалось, когда смотрели на небольшое входное отверстие от снаряда. Внутри была каша: обломки разбитого корпуса, раскрошенные поршни, выщербленные зубчатые колеса передач, разорванные жилы проводов.
Вихура еще раз попытался уговорить танкистов, чтобы оставили танк в покое, расписывал, насколько лучше новые танки, но их трудно было в этом убедить и они не дали ничего снять с "Рыжего". Саакашвили и Елень остались на месте караулить, а Янек Кос и Шарик на грузовике отправились в штаб.
На место приехали быстро, потому что штаб командования, проводя подготовку к наступлению на Оксыве, переместился из Гдыни в Румию.
В воздухе безраздельно господствовала советская авиация. Вдали, в стороне моря, был виден широкий круг штурмовиков, атакующих гитлеровские укрепления. На дороге, которую патрулировали "яки", люди и техника двигались, не соблюдая маскировки. Тракторы тянули тяжелые орудия, буксовали студебеккеры, нагруженные снарядами. Завывая моторами, тащились по грязи мотоциклы связистов, телефонисты тянули провода.
Вихура сбавил скорость, глянул из кабины на черные провода, прицепленные у остатков столбов и крыш, затормозил перед неказистой избенкой, около которой провода висели гуще всего. В дверях стоял часовой в каске, с автоматом на груди. Когда грузовик остановился, водитель подмигнул Косу и сказал:
- Мы на месте. Сразу видно, что это штаб.
Янек вышел из машины, крепко пожал Вихуре руку и подошел к часовому.
- Я к командиру бригады.
- Он занят, придется вам подождать.
Парень был молодой, очевидно из нового пополнения, потому что Янек не мог вспомнить его лицо. Если бы тот был старым солдатом, то, даже забыв, как выглядит Кос, узнал бы Шарика, который был известен всей бригаде.
Тут к Янеку с распростертыми объятиями подбежал почтальон.
- Сколько лет, сколько зим! А ты хорошо выглядишь. Тут о вас разное говорили. А где Гжесь и Густлик?
Янек ответил, а почтальон вдруг что-то вспомнил и, порывшись в своей сумке, вытащил письмо.
- Вот тебе. Я несколько дней ношу, бригада постоянно в боях, и не было времени отправить. И правильно: нет худа без добра, ведь иначе письмо не попало бы к тебе. Ну, привет, лечу дальше.
Янек взял письмо в руки, узнал на конверте знакомый почерк, но до его сознания не дошло, что это значит. Лишь посмотрев на подпись, он закрыл глаза и прислонился к стене.
Письмо было написано Василием. Оно дошло до Коса как эхо в лесу, как далекий свет из Вселенной, который уже после гибели звезды будет виден на Земле еще много лет.
Свет апрельского дня показался ему скудным. На посеревшей вдруг бумаге он читал поспешно написанные слова:

"Дорогие мои!
Мы идем в сторону твоего, Янек, дома. Как только сможете,
приезжайте поскорее. Мне так хочется, чтобы "Рыжий" дошел до
моря с нашим экипажем - именно до того места, где все
началось. Как только сможете, приезжайте побыстрее.
Я жду, чтобы вас обнять и дать команду "Вперед!
Бронебойным заряжай!". А с еще большим нетерпением жду я той
минуты, когда скомандую вам: "Выйти из машины!", зная, что
это будет последний боевой приказ.
До скорого свидания, привет Шарику.

Василий".

- Шарик, тебе привет... - тихо сказал Янек, но собака не слушала его, кружила, принюхиваясь, у двери, потом заскулила, залаяла, начала скрести лапами.
Обеспокоенный часовой смотрел, не зная, что делать, ведь о собаках в уставе ничего не было сказано. Дверь вдруг отворилась, и из нее выглянул один из офицеров штаба.
- Что здесь происходит? Не мешать!
Овчарка, воспользовавшись случаем, проскользнула мимо его ног, вбежала в дом, и в ту же минуту оттуда донесся мягкий, сочный баритон командира бригады:
- Шарик... Янек, идите сюда!
Кос вошел, стал по стойке "смирно" и, стукнув каблуками, начал докладывать:
- Гражданин генерал, плютоновый Ян Кос...
Он не смог продолжать, потому что командир сердечно обнял его и расцеловал в обе щеки.
- Все приехали?
- Только трое и собака.
- Знаю. - Генерал помрачнел, взял погасшую трубку. - Понимаю. Подожди минутку... Вот это его осталось, распредели между экипажем. Вещи поручника Семенова. - Он протянул Косу брезентовый солдатский вещевой мешок, перевязанный посредине тесемкой. - Согласно обычаю отдаю вам, потому что адрес родных неизвестен.
Командир высыпал на стол содержимое мешка: кое-что из обмундирования, орден Красной Звезды, Крест Храбрых, карта облаков и новенький, блестящий крест Виртути Милитари...
- Это за штурм и взятие Мирославца, - объяснил командир бригады. - Приказ пришел за день до его гибели, и я не успел вручить...
В комнате кроме них двоих в углу за столом сидел советский генерал, склонившись с карандашом в руке над картой.
- Готовим приказ на завтра, - сказал командир бригады Янеку. - Будем атаковать Оксыве. Немного осталось от бригады после последних боев. Наберется батальон танков, не больше. Вам дам новый танк с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой.
- На новые не хватает экипажей? - спросил Кос.
- Нет, хватает, но вам тоже один достанется.
- Гражданин генерал, мы хотели бы воевать на "Рыжем".
- У него же разбит мотор, танк демонтирован.
- Нет, не демонтирован. Там сидят Саакашвили и Елень, сторожат. Может быть, удастся поставить новый мотор, потому что мы должны на "Рыжем"...
- Почему?
Кос вынул письмо и показал то место в нем, где Василий писал: "Мне так хочется, чтобы "Рыжий" дошел до моря с нашим экипажем..."
С минуту длилось молчание, потом командир сказал:
- У меня нет нового мотора. Можно было бы снять с подбитых машин, которые стоят под Кацком, но там такая непролазная грязь, что даже на тягаче трудно добраться.
- Если можно, мы туда съездим...
Генерал нахмурил брови, задумался на минуту и кивнул.
- Хорошо, возьми тягач из мастерских. Скажи, что по моему приказу. А рация действует?
- Действует.
- Как будете готовы, двигайтесь сюда, в Румию, и докладывайте на волне семьдесят четыре метра.
Янек отдал честь, сделал шаг к двери, но его остановил громкий, привыкший к отдаче приказов голос сидящего у окна советского генерала:
- Танкист, постой!
Янек повернулся, стал по стойке "смирно".
- Нечего ездить по трясине. До рассвета все равно не успеете. Я слышал, о чем речь. Иди сюда и отметь на карте, где стоит ваша машина... Так, понимаю... А теперь можешь идти. Ждите там, на месте.
Когда Кос закрыл дверь, русский обратился к генералу.
- Семенов - их командир, это я понял. Но почему танк называется "Рыжий"?
- В честь одной санитарки из восьмой гвардейской армии, у которой волосы как огонь. Она воевала вместе с нами на магнушевском плацдарме. Когда девушка была ранена, этот парень спас ее. Потом в госпитале встретились. Если все будет в порядке, надеюсь, пригласят на свадьбу.
- Ясно.
Оба улыбнулись и склонились над картой, чтобы писать сценарий драмы завтрашнего дня - боя за Оксыве.

Янек вернулся в Вейхерово, устроившись на втором сиденье у какого-то русского мотоциклиста. Шарик бежал за ними, не отставая, потому что ехали они медленно.
Саакашвили и Елень не теряли зря время: один за другим проверили все механизмы, а теперь взялись за дело втроем и упорно работали до ранних сумерек. Нужно было исправить множество небольших повреждений, и они уже все сделали, оставался только мотор...
Рация оказалась на удивление послушной. Они ловили немецкую и русскую речь и даже какую-то музыку далекой радиостанции. Бригада молчала, и только под конец им удалось поймать голос офицера из интендантства, который докладывал кому-то о том, что хлеб, грудинка и консервы доставлены на место.
Они начали шутить на эту тему и вдруг почувствовали, что очень голодны. Ведь не ели с утра. Они поглядывали в сторону шоссе, по которому время от времени проезжали грузовики, но не было похоже, чтобы какой-нибудь из них вез продовольствие.
Усталые, присели они на бортовой броне. За спиной, на востоке, непрерывно гремели орудия, выли моторы самолетов.
- Надо же, все наоборот, - сказал Елень, - фронт на востоке, а на западе тихий городок.
- А добрые люди в этом городке, наверно, ужин сейчас готовят, - тоскливо заметил Саакашвили.
- Нужно бы сходить в Вейхерово, - посоветовал Янек.
- Нужно бы, а кто пойдет?
- Может, я? - предложил Густлик. - Подождите, кто-то идет в нашу сторону, сейчас спросим...
По краю шоссе шел невысокий человек в темной шляпе с помятыми закругленными полями. В левой руке под мышкой он нес сумку, в правой - глиняный жбан. Они хотели крикнуть ему, но он сам свернул с дороги, перескочил через кювет и пошел к танку, увязая во вспаханной земле. Не вынимая изо рта глиняной трубки и приподняв шляпу, поздоровался.
- Добрый вечер. Панове тут, на моем поле...
- Добрый вечер. Война дорог не выбирает, а мы много не натопчем, - ответил ему Саакашвили.
- Да я разве о том забочусь? Известное дело, война есть война. Вижу только, что панове целый день без еды работают, ну я и принес...
- Вот спасибо, - обрадовался Кос. - Мы как раз хотели пойти в город, чтобы чего-нибудь купить. Мы ждем, нам мотор должны привезти.
- Э, сидеть да ждать, - скучное дело.
Он вынул из портфеля льняную салфетку, по краям которой были вышиты яркие васильки, разложил ее на броне, расставил глиняные миски, покрытые черной блестящей глазурью, налил в них из жбана горохового супа. Рядом положил несколько копченых камбал, половину буханки свежего хлеба.
Они еще раз поблагодарили и, выделив порцию Шарику, принялись за еду.
Кашуб [кашубы - западнославянская народность; живут в Польше, в Поморье] стоял около них, попыхивал трубкой, поглядывая в сторону Гдыни. В уголках его смеющихся глаз собирались мелкие-мелкие веселые морщинки. Он долго молчал, потом повторил:
- Сидеть да ждать - скучное дело. Мы вас пять с половиной лет ждали. Ой как ждали! И только когда зимой сорок второго в наших краях появился Вест и организовал наш кашубский отряд "Гриф", стало легче. То случится, жандарм исчезнет, то пост сгорит, то мост на шоссе или на железной дороге взлетит в воздух.
- А как было, когда наши пришли? - спросил Янек. - Мы сегодня только первый день, прямо из госпиталя.
- Как было? Да так: женщины ходили - немцы на них не обращали внимания - и смотрели, где те мины закладывают, где какие укрепления строят. Вест сделал такой план, а потом перерисовал его через кальку. Как услышали мы орудия на западе, он послал нас нескольких в лес и сказал, чтобы тот, кто первым встретит войска, отдал план. Хорошо получилось. Ваши танки в два счета взяли город, и только одного вот здесь, на пригорке, похоронили. Может, знаете его?
- Семенов. Поручник Василий Семенов...
- Василий Семенов, - повторил кашуб. - Надо запомнить. Чтобы как дождь смоет надпись, так поправить и детям сказать. А он был издалека?
- Из России, - объяснил Янек и спросил: - А этот Вест, о котором вы говорили, поляк? Странная фамилия...
- Поляк, а Вест - это его партизанское имя.
- А на самом деле как?
- Этого я не знаю, и спрашивать не надо. Если бы даже и знал, то не сказал бы. Партизанский порядок. - Он левой рукой гладил по голове Шарика, который с первой же минуты проникся к нему доверием.
Они кончали есть. Уже почти совсем стемнело, и со стороны Гдыни стали отчетливее слышны раскаты и видны вспышки.
По шоссе подъехал грузовик, а за ним танковый тягач с краном. Обе машины остановились. Через поле в сторону поврежденного танка направился механик в комбинезоне. Он подошел к ним, вытирая руки комком пакли.
- Союзники, привет! - сказал он по-русски. - Как звать вашу машину?
- "Рыжий".
- Значит, мы к вам.
Он обошел вокруг танка, осмотрел пробоину и разбитый мотор, вытащил из кармана фонарик и дал знак стоявшим на шоссе.
- Все будет в порядке, - заявил он. - Выбросим старый, поставим вам новый, гвардейский мотор. К утру все будет готово, успеете еще повоевать.
Тягач переехал через кювет и, описав полукруг, подошел к танку сзади. Стрела крана торчала над ним, как острый, загнутый коготь.
Кашуб собрал миски, свернул салфетку, сложил все это в сумку и спросил Янека:
- Утром в бой?
- Да.
- Вас только трое?
Янека пронзила мысль - он совсем забыл! Им не хватает четвертого члена экипажа.
- Ничего, подберем кого-нибудь по дороге, - пробормотал он.

Работали молча, понимая друг друга с полуслова. Ночь была темная, и они подсвечивали себе небольшими лампочками-времянками, провода к которым тянулись от тягача и танка.
Провозились дольше, чем думали. Старый мотор сняли быстро, но потом потребовалось все как следует очистить, убрать из моторного отделения даже самые мелкие осколки, вытереть все начисто. При установке нового мотора тоже были затруднения, но наконец и он сел на свое место. Открыли подачу топлива, и Саакашвили с бьющимся сердцем нажал на стартер. Завертелся маховик, передал движение на мотор, и тот сразу заговорил мощным звучным голосом. Выключили его уже в полной темноте, пожали друг другу руки и быстро, ловко установили над мотором броневую плиту.
Дыру от снаряда залатали раньше.
Механики закурили и уже собирались уезжать, но в это время Шарик дружески заворчал, и из темноты снова вынырнул тот же кашуб.
- Жена подогрела кофе и испекла для вас булочки.
- О, да у вас здесь отлично налаженное снабжение, - смеялись русские. - Сразу видно, опытные фронтовики, с голоду не помрете.
Булки и кофе были поровну поделены на всех, включая, конечно, и Шарика. Когда они ели, кашуб потянул Янека за рукав:
- Вам ведь одного не хватает. Я привел четвертого.
- Кого?
Только сейчас Янек рассмотрел, что на расстоянии шага от него стоит человек, тоже в шляпе и в темного цвета гражданской одежде.
- Вест, - представился незнакомец.
Он пожал Янеку руку и подал какие-то бумаги. Кос отошел к танку, через люк водителя-механика просунул голову внутрь танка и, взяв в руки ремонтную лампочку, прочитал: "Удостоверение выдано поручнику Весту, командиру партизанского отряда..." Дальше говорилось о совместных действиях с бригадой при взятии Вейхерово, о чем он уже знал, и внизу стояла подпись генерала.
- Вот еще... - Вест протянул другую бумагу. Это было временное удостоверение о представлении к Кресту Храбрых, тоже подписанное генералом.
Янек погасил лампочку, отдал документы.
- Хотите с нами?
- Да.
- В танке воевали?
- Еще нет.
- Ручной пулемет знаете?
- Немного.
- А рацию?
- Могу работать.
- Очень хорошо. Гжесь, Густлик!
Они подошли ближе, Янек представил:
- Поручник Вест, о котором нам говорили. Поедет с нами новым четвертым.
- А что, - согласился Елень, - поедем.
- Все готово, - подтвердили русские.
Танкисты пожали на прощание руки механикам. Тягач выехал опять на шоссе и там остановился.
Кос подал команду:
- По местам!
Неизвестно, как это получилось, что, хотя Саакашвили был старшим по званию, а у Еленя было больше боевого опыта, Кос как бы по молчаливой договоренности принял командование на себя. И так же без разговоров поручник Вест, хотя и был офицером, занял место стрелка-радиста.
Взревел мотор. Танк двинулся, сделал поворот влево, вправо, вышел на шоссе и остановился, урча мотором на малых оборотах.
Механики с тягача подошли ближе, один из них крикнул:
- Как новое "сердце"?
- Хорошо! - ответил по-русски Янек.
- Счастливо воевать!
Первым двинулся грузовик, за ним - тягач. Махая танкистам руками, русские поехали в сторону Гдыни. Кос с благодарностью смотрел им вслед, думая, хорошо ли они, экипаж танка, поблагодарили их, потому что "Рыжий" и в самом деле получил новое "сердце".
Янек со своего места в башне спустился вниз, присел на корточки между Григорием и Вестом. Выглянул в открытый люк и сказал:
- Справа, во рву, разбитая машина. Попробуйте пулемет.
С последним словом раздалась короткая очередь, пули отсекли острый клин железа.
- А как радио?
- Уже разобрался, - ответил Вест. - Здесь переключатель на танковое переговорное устройство, здесь прием и передача. На какой волне работаем?
- Семьдесят четыре метра.
- Поехали? - спросил Григорий.
Янек на мгновение задумался.
- Вы, Вест, останьтесь, а мы сейчас вернемся. Попрощаемся, ребята, с Василием.
Они вышли из танка, в темноте отыскали холмик, остановились перед ним втроем, сняли шлемофоны. Шарик присел рядом. Янек взялся за деревянную кобуру маузера и отвел руку, отказался от прощального залпа. Он подумал, что не надо будить того, кто спит. Поправил слегка покосившуюся табличку. Немного можем мы сделать для погибших - только помнить и жить так, как они бы этого хотели.
Они надели шлемофоны и вернулись на шоссе, где их ждал "Рыжий" и новый четвертый - Вест.



23. Берег моря

Ночь выдалась трудная. Окруженные на Оксыве гитлеровцы дрались с отчаянием обреченных. За спиной у них был высокий обрывистый берег и Пуцкая бухта. Их единственной надеждой были десантные баржи, которые под покровом темноты и под прикрытием орудий боевых кораблей подкрадывались к берегу. Гитлеровцы стремились продержаться еще хотя бы несколько часов, лишь в этом случае они могли надеяться, что их все-таки эвакуируют.
Перед наступлением сумерек гитлеровцы провели сильный артиллерийский и минометный налет и стремительной контратакой отбросили назад танки и пехоту бригады, занимавшей фольварк. В течение двух ночных часов наши готовились к новому штурму, а затем совместно с советскими тяжелыми танками и самоходной артиллерией нанесли удар и снова овладели фольварком.
Теперь наши окопались здесь, укрылись за остатками стен и прочесывали пулеметными очередями пространство, лежавшее перед ними. Утром они должны были нанести удар из фольварка и выйти к берегу моря. Атаковать предстояло утром, а сейчас еще ночь. Она неторопливо уходила, близился рассвет. Генерала беспокоил артиллерийский огонь, который гитлеровцы вели по фольварку. Огонь был, правда, не слишком сильный, но выстрелы раздавались каждый раз с нового места, и стреляли орудия разного калибра, принадлежащие различным батареям. Генерал на своем командном пункте прислушивался: он знал, что противник производит пристрелку. Все это предвещало контратаку, а у бригады уже почти не оставалось резервов.
Последний танковый взвод - это был взвод управления - он послал к переднему краю еще с наступлением ночи, когда наши бросились в атаку, чтобы во второй раз отбить у противника фольварк. В резерве у командира бригады остались только два отделения автоматчиков и рота крупнокалиберных зенитных пулеметов.
Людям, не искушенным в пауке воевать, кажется, что при ликвидации окруженных группировок огромный перевес находится на стороне атакующих. Это не так. Каждая дивизия, которую можно было снять с переднего края и в которой не было острой необходимости, немедленно отходила, ее спешно пополняли и направляли на запад, к Одеру. Советское Верховное Главнокомандование сосредоточивало силы, чтобы предпринять решительное наступление на Берлин; до начала его оставались считанные дни. По этой причине здесь, у Оксыве, нужно было приложить максимум усилий, чтобы окончательно разбить окруженную группировку немцев.
Генерал думал обо всем этом, сидя в небольшом, врытом в землю и накрытом бревнами блиндаже, все время поглядывая в стереотрубу. Пока что он видел только темноту да короткие вспышки далеких выстрелов, но вверху, в кругах линз, чернота ночи уже сменила свой цвет, начала понемногу блекнуть и сереть. Через четверть часа рассвет, и тогда решится, кто первым нанесет удар - мы или они.
Лидка, дежурная радистка, дремала, не снимая наушников. Рот у нее был приоткрыт, веки неплотно сомкнуты, и всем своим видом она напоминала чуткого зайца-русака в борозде. Генерал дотронулся до ее плеча. Девушка подняла голову и сказала:
- Я не сплю.
Генерал улыбнулся:
- Сейчас несколько минут действительно не спи. В случае чего позови. Я буду недалеко.
Он вышел из блиндажа в окоп, отыскал начальника штаба и приказал:
- Собери всех: поваров, писарей. Всех до единого. Никого не оставляй в тылу. Надо сформировать по крайней мере еще два отделения помимо автоматчиков. Командирами всех четырех отделений резерва назначить офицеров штаба. Роту зенитных пулеметов, которая нас прикрывает, перебрось вперед на опушку перелеска справа перед нами. Пусть займет позицию для ведения огня по наземным целям. Она должна отбросить немцев, если те прорвутся рядом с фольварком. Соедини меня с пулеметчиками прямой телефонной связью.
Генерал вернулся в блиндаж, сел к столу и принялся есть посыпанный сахаром черный хлеб, запивая его вчерашним кофе. Готовить было некому; ведь он сам отправил поваров на передовую.
Взглянув на часы, он убедился, что остается еще десять спокойных минут. Он снял мундир, побрился, умылся над ведром, попросил Лидку полить ему. Потом плотно набил табаком трубку и закурил.
Время было рассчитано правильно, он ошибся всего на несколько минут.
Немцы начали немного позднее. Со стороны фольварка теперь доносились частые, заглушающие друг друга разрывы снарядов. Генерал надел наушники и спросил:
- "Лиственница", я - "Висла". Что у вас там за шум?
- Я - "Лиственница", - немедленно послышалось в ответ. - Лезут на нас. Уже видны танки и наступающая пехота.
- "Лиственница", фольварк удержать любой ценой.
- Я - "Лиственница", понял.
Вместе со светом наступающего дня усиливался грохот боя. Уже были слышны нервная трескотня пулеметов и автоматов и гулкие пушечные выстрелы наших танков.
Генерал сдвинул один наушник с уха, чтобы он не мешал ему ловить звуки сражения, но с места не двигался и не подходил к стереотрубе. Он знал, что с минуты на минуту должна отозваться "Лиственница".
- "Висла", "Висла", я - "Лиственница". Меня обходят с правого фланга. Проникают в тыл, в направлении перелеска и дороги, идущей из оврага. Силы противника: взвод танков и примерно рота пехоты.
- Ясно, - не называя своего позывного, ответил генерал. - Держитесь, не горюйте.
Генерал произнес это уверенным и спокойным голосом. Могло показаться, что в его распоряжении по крайней мере рота танков. А на самом деле на краю перелеска были только эти девять зенитных пулеметов калибра 12,7 миллиметра. Пехоту врага они, очевидно, отбросят, но танки их сомнут, выйдут в тыл и споткнутся только где-то дальше, перед огневыми позициями артиллерии. Генерал поднял трубку телефона:
- Что у вас?
Командир роты зенитных пулеметов доложил:
- Заняли позиции, готовы к бою.
- Откроете огонь только по моей команде или только когда пехота противника будет в ста метрах от вас. Раньше себя не обнаруживайте.
- Слушаюсь!
Генерал подошел к стереотрубе, осмотрел предполье. Очевидно, солнце уже выглянуло из-за горизонта, потому что клубы пыли над фольварком были окрашены в нежный розовый цвет. Снаряды еще рвались там, но реже. Огонь немецкой артиллерии значительно ослаб. Не будь гитлеровцев на фланге, можно было бы подумать и о переходе в атаку. Если бы еще три или хотя бы два танка в резерве!..
Сзади, за спиной генерала, послышался неестественный, удивленный голос Лидки:
- Я - "Висла". Повторите, не понимаю.
Генерал повернулся, взглянул на побледневшее лицо девушки.
- Что такое?
Она выключила микрофон и побелевшими губами со страхом в глазах ответила:
- Гражданин генерал, доложил "Граб-один", но это невозможно. Ведь...
Генерал торопливо надел наушники, спросил:
- "Граб", где находишься?
- Я - "Граб", - услышал он чужой, незнакомый голос. - Иду песчаным оврагом, поднимаюсь вверх.
Это был не Янек Кос. У генерала мелькнула мысль, что они, вероятно, взяли кого-то нового четвертым к себе в экипаж, и на всякий случай, чтобы убедиться, спросил:
- Кто около тебя с правой стороны?
- Я - "Граб"... - начал было тот неуверенно, услышав этот странный вопрос, но быстро продолжал: - Около меня Шарик.
- Следуйте до конца оврага, но не выходите наверх. Приготовьте машину к бою и ждите приказа.
Генерал выключил микрофон, вызвал начальника штаба.
- Весь резерв - бегом в овраг. Там ждет наш танк.
Не снимая наушников, генерал вернулся к стереотрубе, повернул ее вправо, чтобы видеть край перелеска, где пулеметчики устроили засаду. Дорога, ведущая из оврага, шла поперек поля, чуть впереди. Еще дальше, на одной линии с фольварком, были разбросаны отдельные группы кустов, и именно в этот момент среди них показались очертания трех движущихся танков. Они вели огонь вслепую и, не встречая сопротивления, уверенно шли вперед. Между машинами бежали маленькие фигурки гитлеровцев. Они приближались, увеличиваясь на глазах, но генерал усмехнулся. У него появился шанс... Правда, небольшой, один против трех, но ведь противник не знал об этом...
- "Граб-один"! Я - "Висла"! Слышите меня?
- Я - "Граб-один"! Вас слышу.
- Внимание, ребята, - тепло произнес генерал, употребив выражение, более подходящее для простого разговора и не предусмотренное уставом. - По приказу продвиньтесь на несколько метров вперед, так, чтобы только ваша башня приподнялась над краем оврага. Сразу же поставьте прицел на двести метров. Перед собой увидите три танка, они подставят бок прямо под вашу пушку. Пехотой займутся другие. С тыла к вам подходит наш резерв. Уничтожите танки - ударите вместе с автоматчиками вправо, через редкие группы деревьев. Ясно?
- Ясно! - послышалось в наушниках.
Немецкие танки с пехотой продолжали приближаться. Генерал уже не мог видеть их всех сразу. Он направил стереотрубу на правофланговую машину, больше всех выдвинувшуюся вперед. Генерал ждал той минуты, когда танк подойдет к дороге. Перед рвом танк несколько снизил скорость, наклонившись вперед, съехал в ров и, увеличив обороты мотора, начал вылезать, задирая высоко вверх нос. Генерал схватил телефонную трубку:
- Пулеметы, огонь! - И прежде чем те повторили команду, скомандовал по радио: - "Граб", выдвини башню и бей изо всех сил!
С последним словом до командного пункта донесся тяжелый грохот пулеметных очередей, стремительно выпущенных девятью стволами. По полю пошли крученые ленты пыли, словно удары бича. Немецкая пехота залегла. Танки заметили цель. Первый приостановился, огрызнулся огнем, а потом опять пополз вперед под прикрытием двух других танков.
"Если "Рыжий" опоздает на тридцать секунд..." - подумал генерал.
В это самое мгновение в том месте, где из оврага выходила дорога, над самой землей генерал увидел вспышку, и ближайший танк остановился, охваченный огнем. Только теперь командир рассмотрел башню - темный овальный силуэт, чуть возвышающийся над землей. Экипаж не терял времени зря. Один за другим из ствола вырывались снопы огня, и вот уже за вторым танком потянулся шлейф дыма. Танк увеличил скорость, как будто хотел убежать от него, потом замедлил ход и вдруг, сделав резкий поворот, начал описывать круги, дымя все сильнее. Видно, мотор работал, а раненый или убитый водитель завалился набок и продолжал удерживать правый рычаг.
Третий немецкий танк повернул башню и ответил огнем, но, не видя как следует противника, сделал неожиданный поворот и начал отступать к своим. За ним бегом бросились солдаты.
- "Граб", где наша пехота?
- Около меня.
- Все вперед!
Генерал видел, как башня дрогнула, поднялась над землей и наконец медленно показался весь Т-34. Танк ожесточенно месил гусеницами песок, с трудом взбираясь наверх.
Автоматчики обогнали его, выбежали на поле и, развернувшись в цепь, бросились преследовать гитлеровцев. Постепенно, начиная с правой стороны, умолкали пулеметы, чтобы не попасть в своих.
"Рыжий" наконец выбрался на твердый грунт и, остановившись, трижды ударил по удирающему танку. Первые два снаряда пролетели мимо, выпущенные в спешке и не давшие нужного результата. Третий попал в гусеницу, вырвал ведущее колесо и швырнул его высоко вверх вместе с несколькими траками.
Танк застыл на месте, затем повернул башню, собираясь обороняться, но наши уже держали его на прицеле. Первый снаряд высек искры из его брони, а следующий врубился прямо в башню. Танк приподнялся вверх и после взрыва боеприпасов заполыхал огнем...
Грохот этого взрыва донесся до командного пункта вместе с криками наступающих автоматчиков. Это были нестроевые отделения, сформированные из людей, обычно работающих в тылу, но сейчас, когда они преследовали врагов, ошеломленных неожиданным ударом, в страхе удиравших что есть духу, они напирали не хуже фронтовиков.
"Рыжий" уже догонял свою стрелковую цепь и над головами бегущих впереди солдат поливал гитлеровцев из пулемета. Он вышел уже почти на одну линию с фольварком, то исчезая среди деревьев, то появляясь в просветах, и генерал решил, что время пришло.
- "Лиственница", все вместе - вперед!
Командир бригады помедлил еще минуту, глядя в стереотрубу. Он ждал, когда появится туча пыли из-под гусениц двинувшихся танков, когда послышится рев моторов. Затем, увидев танки, быстро вышел из блиндажа, вскочил на бруствер окопа и, как некогда панцирники бросали коноводам: "Подать коня!", крикнул:
- Мой виллис! И поскорее.
Пока машина выбиралась из окопа, генерал раскурил погасшую трубку, с улыбкой следя за седыми клубочками дыма.

"Рыжий", используя лишь часть своих четырехсот пятидесяти лошадиных сил, шел вместе с бегущей пехотой. Григорий после меткого попадания в третий танк радостно закричал и погнал вперед машину на полных оборотах, но Янек приказал:
- Потише, не опережай автоматчиков!
И тут же Янек удивился во второй раз, что командует. Он со смущением подумал, что подражает голосу Семенова, как ребенок, который в отсутствии родителей встречает гостей, повторяя слова матери и подражая ее тону.
Когда несколько минут назад они установили связь с генералом, Кос обрадовался и немного испугался. Потом, когда они выбрались из оврага и прямо перед собой увидели три танка с черными крестами на броне, он забыл о страхе и спокойно вел огонь.
Страх пришел только теперь. Взглянув в перископ, он увидел бегущую по полю цепь автоматчиков, сквозь группы деревьев стали видны обгоревшие остовы машин, окопы, вспышки орудийных выстрелов. Он не имел понятия, правильно ли ведет машину, не знал, что ждет его впереди. Не было времени ни разведать, ни уточнить задание - только эта короткая фраза: "Ударите вместе с автоматчиками". Он ведь не может задерживаться в открытом поле, но в то же время не знает, куда надо идти.
Его охватил страх не за себя, даже не за экипаж, а за всех тех, кто шел вместе с ним. Тут уж не станешь рисковать и не махнешь рукой, не скажешь сам себе: "Эх, все равно! Посмотрим, что будет дальше". В тот момент, когда все в нем напряглось до предела, он услышал радостный голос Еленя:
- Внимание! Слева наши машины. Три... пять... еще один танк вылезает!..
Янек взглянул в перископ и внезапно почувствовал облегчение. Он сразу овладел собой и приказал Григорию, чтобы тот подровнялся в строю. Теперь танки шли все вместе, широким фронтом, железной лавиной. Впереди выстрелило орудие, но это уже было дело обычное и не страшное. Янек точно прицелился, подождал немного, пока танк выйдет на более ровную местность, и выпустил осколочный снаряд.
Взглянув опять в сторону, он увидел, как один из наших танков замедлил ход и начал гореть, и тут же заметил группу перебегавших гитлеровцев; у одного из них был фаустпатрон. Но прежде чем Янек сумел прицелиться, ее уничтожил их новый товарищ - Вест, сидевший внизу. "Ну и косит!" - с невольным одобрением подумал Янек.
Они двигались по полю, изрытому бомбами и снарядами, покрытому железными остовами сгоревших танков, скелетами автомашин, опрокинутыми и искореженными орудиями. "Рыжий" переехал через окоп, со дна которого автоматчики выгоняли пленных.
Неожиданно впереди все затихло, и горизонт начал быстро приближаться.
- Механик, медленней. Стоп! - скомандовал Янек.
Танк остановился на высоком откосе, у самого берега моря. Перед ним были бледно-голубые воды залива, испещренные солнечными бликами, очерченные у горизонта более темной линией косы Хель. От берега, по этой морщинистой голубизне, в сторону открытого моря двигалось несколько барж. Вдали Кос рассмотрел более темный, покрытый пятнами маскировки корпус боевого корабля.
Танк был наполнен шумом мотора, работавшего на холостых оборотах, но рядом, за броней, Янек чувствовал тишину. У него мелькнула мысль, что, может быть, это уже конец, и вдруг всем сердцем затосковал по Марусе. Как же ему хотелось, чтобы она была здесь, рядом! На землю его вернули яркая вспышка над палубой корабля, а затем свист снарядов и тяжелые разрывы, раздавшиеся на высоте позади танка не так уж далеко от них.
С надстроек в задней части десантных барж полоснули очередями скорострельные зенитные установки; снаряды впились в край склона. Обвалился порядочный кусок земли. Кос разозлился из-за того, что зазевался. Это не конец - перед ними по воде залива удирали гитлеровцы, отстреливаясь на ходу. Если он позволит им удрать, то именно они станут на Одере против наших дивизий.
- Гжесь, подай назад немного. Еще! Теперь стоп!
Они отъехали от берега так, чтобы край склона закрыл гусеницы и нижнюю броню танка.
- Бронебойным заряжай!
Елень на секунду заколебался, но тут же выхватил снаряд из укладки, зарядил пушку, лязгнул затвором.
- Готово!
Кос плавным вращением рукояток передвинул прицел, поймал в него середину силуэта корабля, точно над палубой, и нажал кнопку спуска. Он не мог определить, попал ли, потому что одновременно выстрелили соседние танки. Вокруг корабля взлетели многочисленные фонтаны воды, на палубе заклубился дым. Корабль дал еще один залп и тронулся с места, оставляя за собой густое облако дыма. Затем сделал поворот и скрылся за дымовой завесой.
Янек прицелился в одну из барж и всадил в нее три осколочные гранаты. С надстройки нервно затараторил пулемет. Плоский металлический корпус накренился, и баржа начала тонуть, едва различимая в тумане надвигающейся дымовой завесы, оставленной кораблем.
Снова стало тихо, и Кос приказал выключить мотор. Посмотрел на соседние танки, стоявшие неровной цепью вдоль берега. Никто не открывал люков, и экипаж "Рыжего" тоже оставался на месте, ожидая приказа или сигнала.
Первым заговорил Вест:
- В этом месте девятнадцатого сентября тридцать девятого года гитлеровцы сломили последний пункт сопротивления на побережье - отряд красных косиньеров [косиньеры (ист.) - польские крестьяне-повстанцы, вооруженные косой].
- А я думал, что последний - на Вестерплятте, - сказал Елень.
- Нет, Вестерплятте обороняли только семь дней.
- Как это известно, если оттуда никто не спасся? - заспорил Густлик. - Нам в Праге даже стишок такой говорили: "Шеренгами на небо шли солдаты Вестерплятте".
- На Вестерплятте полегло пятнадцать человек из команды, которая насчитывала сто восемьдесят два солдата, - спокойно ответил Вест.
Янек почувствовал неприязнь к этому человеку, который так невозмутимо говорил о героической команде, в которой сражался его отец. Однако он ничего не ответил и решил, что еще поговорит с Вестом на эту тему.
Неожиданно около танка началось движение. Бойцы вылезли из окопов, кричали и, поднимая вверх свои автоматы, вспарывали небо длинными очередями.
Янек приоткрыл люк и, перекрывая шум, крикнул стоявшему рядом автоматчику:
- Почему стреляете?
- Потому что конец, пан поручник. - Солдат принял его за офицера. - Оксыве взят, Гитлер капут, - рассмеялся солдат и снова нажал на спуск автомата.
Он рассмешил Янека выражением своего лица, своим криком, пробудил в нем неожиданную радость. Кос почувствовал себя снова шестнадцатилетним парнишкой. Он быстро слез с башни и, подняв вверх автомат, начал нажимать на спуск легкими, мягкими движениями радиста.
- Тата-та-тата, тата-тата-тата, та-та-та.
Выпустив эту прерывистую очередь, Янек вдруг погрустнел: Василий уже не мог этого услышать...
- Выйти из машины!
- Что это? - спросил Вест своего соседа.
- Эта стрельба? - Саакашвили не был уверен, о чем тот спрашивает. - Забава такая. Он ведь был радистом, прежде чем стал командиром танка. У него такая привычка - выстреливает свою фамилию.
- Как выстреливает? Какую фамилию? - Вест придержал Григория за рукав.
- Морзянкой: два выстрела подряд - это тире, а один - точка. Его фамилия Кос.
Григорий открыл люк, свет упал на лицо Веста, и механик испугался.
- Вам плохо? Вот тут термос, выпейте немного. Это случается, кто к танку не привык...
Григорий выбрался через открытый люк на землю, за ним выскочил обрадованный Шарик. Саакашвили опять заглянул в танк и сказал:
- Лучше выйти оттуда, на воздухе вам будет лучше.
Вест покрутил головой и не двинулся с места. Григорий, понизив голос, сказал стоявшим рядом Янеку и Густлику:
- Ребята, этот поручник больной, что ли? Сидит там, а на лице у него слезы.
Кос подошел посмотреть, но новый четвертый неуклюже, ногами вперед, уже вылезал из танка.
Наконец он опустился на землю, и Янек в первый раз увидел его лицо при свете. Лоб и щеки партизана были вымазаны маслом, покрыты пылью, но, несмотря на это, у Янека вдруг сильно заколотилось сердце, потому что Вест показался ему на кого-то смутно похожим. Так, как если бы он слышал эхо, но не разбирал слов. Он опустил глаза и нахмурил брони, силясь припомнить, кто это. Потом, стараясь скрыть смущение, спросил:
- Вы здесь были недалеко, может быть, встречались с какими-нибудь людьми из Гданьска... Я хотел спросить у вас, вы не знаете поручника Станислава Коса?
Тот с минуту молчал, а потом прошептал только два слова:
- Янек, сынок!..
Они не обнялись, не протянули руки, а продолжали стоять, глядя друг другу в лицо, их отделял всего один шаг.
Саакашвили изумленно воскликнул:
- Бог ты мой!..
Елень, смекнувший, что от них требуется, нагнулся к Григорию, прошептал:
- Слушай, неужели это?..
Григорий кивнул головой, потянул его за рукав, и они отошли за другую сторону танка.
Отец и сын опустились на переднюю броню, как бы изучая друг друга, они смотрели и не могли насмотреться один на другого. Шарик присел рядом и внимательно смотрел на обоих, навострив разорванное ухо.
Перед ними лежала бухта, с которой ветер разгонял остатки дымовой завесы. Справа в водах Гданьского порта вырисовывались торчащие мачты потопленных кораблей. Порт уже не был мертвым. Над некоторыми строениями развевались бело-красные флаги, по воде медленно передвигалась моторная лодка, слышалось попыхивание двигателя, похожее на тарахтенье детской игрушки.
Рядом танкисты и автоматчики продолжали шуметь, кричать, кто-то объяснял:
- Хлопец, это конец! Я тебе говорю: еще несколько дней, и все будет кончено.
Саакашвили постукивал по гусенице, проверяя исправность траков. Елень коротким ломом сбивал засохшую грязь.
- Нам надо много времени, - сказал Янек. - Я хочу знать с самого начала, как все было.
- И ты мне все расскажешь, - ответил отец. - А сейчас, гражданин командир, пойдем, а то экипаж принялся за работу и не годится, чтобы мы бездельничали.
- Хорошо. А когда я буду тебе рассказывать, то начну вот с этого. - Янек приподнял висевший на груди Крест Храбрых и вынул из кармана большое мохнатое тигриное ухо...
- А это еще что?
- Тигриное ухо.
Шарик залаял, подтверждая, что это правда, что все началось с рева тигра в далекой Уссурийской тайге.



24. Помолвка

С юга, со стороны аэродрома в Пруще, прилетела эскадрилья штурмовиков. Едва последний, девятый, успел занять свое место в строю после взлета, как первый уже лег на крыло, делая боевой разворот. Все это происходило в трехстах метрах над треугольной площадью деревянного рынка, и рев самолетов, приумноженный эхом, отраженный от стен, плотно заполнил всю комнату. Вест оборвал фразу на полуслове - во-первых, потому что сам не слышал собственных слов, а во-вторых, потому, что генерал, в знак своего несогласия, так сильно хлопнул рукой по столу, что подскочила чернильница. Потом Вест повернулся на стуле к окну и через большую нишу, лишенную не только стекол, но и оконной рамы, стал смотреть на бурую груду кирпичного щебня, из которого, подобно заржавевшим остовам затонувших на мелководье кораблей, торчали законченные пожаром стены. Теплый ветер рассеивал серые дымки над трубами, торчавшими из подвалов, в которых уже жили люди. На горизонте просвечивал солнечным серебром Гданьский залив.
Под рев "ильюшиных" со стороны моря неожиданно прилетел тяжелый снаряд, раздался взрыв. За каналом Радуни заколебалась стена пятиэтажного дома, выгнулась, сломалась пополам и рухнула в облаке пыли.
Замыкающий штурмовик блеснул бледно-голубым брюхом, прочесал небо ракетами, вылетевшими из-под крыльев, со свистом нырнул прямо к волнам, прячась в их блеске от наводчиков корабельных зениток.
- Опять корабли. Эти негодяи хотели бы до основания снести Гданьск, - заговорил генерал громким голосом, хотя расстояние уже приглушило взрывы ракет и лай орудии. - Но ничего, штурмовики дадут им "полный назад", - усмехнулся он, взглянул на Веста и снова стал серьезным.
Они сидели друг против друга по обе стороны резного, почерневшего от времени стола, как боксеры в противоположных углах ринга.
- Так не дадите? Откажете генералу, поручник?
- Не дам.
Вест одернул кожаную куртку, ослабил воротник на шее, как будто ему было душно, и упрямо покрутил головой. Поправил на руке красно-белую повязку, передвинул на поясе тяжелый маузер.
От толчка снаружи отворились высокие двери, ударились ручкой о стену. За ними двое часовых, скрестив винтовки, преграждали дорогу толпе разгоряченных людей, наполнявших зал с острыми готическими сводами.
- Хватит!.. Пускайте... Сколько еще ждать?!
Генерал повернулся на стуле и, нахмурив брови, посмотрел на разгоряченные лица. Ему показалось, что в глубине зала он заметил Марусю-Огонек. Вест встал, подошел к двери и поднял руку.
- Товарищи! Граждане!.. - Он подождал, пока утихнет гвалт. - Криком тут не возьмете. Подождите...
- Пропустите! - крикнул кто-то в задних рядах.
- Кому это не терпится?
- Мне! - пропихнулся вперед пожилой усатый мужчина с милицейской повязкой, с автоматом на груди.
Секунду они мерили друг друга взглядом.
- Люди умирают, - сказал мужчина и ударил по стволу автомата широкой ладонью с крючковатыми, узловатыми пальцами.
- Пропустите его, - уступил Вест.
Мужчина нырнул под штыками, а поручник Кос закрыл двери и ждал, вопросительно глядя на него.
- В лесу под Ясенем. Сто двадцать человек. И все говорят на разных языках. Во время налета убежали из лагеря, скрылись... Умирают от голода.
Вест, слушая, одновременно писал в блокноте, затем, поставив розовую печать, вырвал два листка и отдал усатому.
- На хлеб и транспорт. А это адрес, отведешь их, и пусть занимают бараки.
- Есть! - козырнул милиционер и, поддерживая автомат, нырнул в приоткрытую дверь под скрещенные голубоватые штыки часовых.
Вест вернулся на свое место за столом, сел и минуту писал в блокноте, потом поднял глаза на командира бригады и сказал:
- Вот поэтому я и не даю со складов ничего, хотя завоевали это все солдаты вашей бригады.
- Роли переменились. Теперь командуют гражданские, - пробормотал генерал с некоторой долей понимания, хотя все еще насмешливо.
- Вы шли, чтобы освобождать, а не управлять, - спокойно, но резко ответил Вест. - Город должен жить.
- Это так. А где брать хлеб для армии?
- Я дам бумагу на муку и баржу с буксиром. Пошлите своих в верховья Вислы. Из того, что привезут, - половина ваша. Согласны?
- Согласен.
Снова приоткрылись двери, стража впустила советского морского офицера, который козырнул генералу и как со старым знакомым поздоровался с Вестом.
- Завтра мои тральщики идут в море.
- Хорошо. Я пошлю следом катера, надо хотя бы немного рыбы для города...
Говоря, Вест не переставал писать, затем протянул бумагу с печатью командиру танковой бригады.
- Помните, половина - моя.
Пожав Весту руку, генерал открыл дверь. Часовые отвели винтовки, а люди расступились, образовав узкий проход. Генерал двинулся по нему резко, как танк; он все еще хмурил брови, когда увидел среди толпы Марусю - она стояла, прислонясь к каменной колонне.
- Что ты здесь делаешь, Рыжик?
- Наша дивизия сейчас стоит в Гданьске. А я вас ищу, товарищ генерал.
Они медленно шли через огромный и пустой зал - толпа осталась у дверей кабинета Веста. Они миновали небольшие группки людей у столов, за которыми уже приступили к работе представители новой городской власти.
- Слушаю.
- Я хотела узнать, куда вы пойдете дальше?
- Бригада останется на Вестерплятте. От последних боев осталось мало солдат, а машин еще меньше, да к тому же заезженные, покалеченные. Несколько самых лучших машин пойдут на фронт, на Берлин.
- "Рыжий" останется?
- У него новый мотор, но экипаж неполный.
- А отец Янека?
- Ты сама видела. Он здесь очень нужен. Управляет.
Огонек подняла глаза, набрала воздуха в легкие и смело продолжала:
- В танке одного не хватает, а я... - она забыла заранее обдуманные слова, - я могла бы...
Генерал удивился, потом улыбнулся.
- А ты могла бы стрелять из пушки, - закончил он и тихо добавил: - Исчезни. Сейчас же, и быстро.
И, стоя у перил, смотрел, как она сбегает вниз по лестнице, похожая на вспугнутую белку.

"Несправедлив этот мир, - думала Огонек, идя улицей мимо превращенных в пепелище домов. - Была бы я парнем - тогда другое дело. Меня бы приняли в экипаж на место стрелка-радиста. Научиться ведь не трудно. И вовсе не надо стрелять из пушки, поднимать тяжелые снаряды, это делает Густлик. Им нужна как раз радистка..." Она остановилась и с горечью подумала: а ведь Лидка прекрасно умеет обращаться с рацией, наверно, уже давно подала рапорт и именно ее...
- Ну нет, - радостно встрепенулась Маруся, - девушек на танк не берут!
Она огляделась, испуганная звуком собственного голоса, но никого поблизости не было, никто не слышал ее, кроме кустов сирени, которые, наперекор войне, выпустили светло-зеленые листочки и протягивали ветки сквозь ржавые прутья ограды. Она понюхала листочки, погладила рукой и, тихонько напевая, взбежала вверх по дорожке на пруду битого кирпича. Оттуда были видны стоящие ровными рядами танки и казарменные строения, уцелевшие от огня.
Часовой узнал ее, улыбнулся и вскинул винтовку "на караул". В ответ на эти генеральские почести Огонек с серьезным видом козырнула, а потом весело спросила:
- Не удрали от меня?
- Нет. Все на месте.
Маруся двинулась по тротуару между танками и казармой и смотрела в распахнутые по-весеннему окна первого этажа, расположенные, однако, слишком высоко, чтобы она могла заглянуть внутрь. У третьего окна она остановилась и прислушалась. Внутри посвистывал Густлик. Маруся поправила празднично выглаженную гимнастерку, расправила складки под ремнем и громко крикнула:
- Экипаж, к бою!
Первым, как молния, выскочил Шарик с собственным поводком в зубах, за ним в окне появились все три танкиста со шлемофонами в руках.
- Маруся! Огонек!
- Я свободна до обеда...
Янек перескочил через подоконник, крикнул:
- Я сейчас! - И нырнул внутрь "Рыжего".
- А я думал, ты со мной пойдешь прогуляться, Огонек, - огорчился Григорий.
- Или со мной, - добавил Елень.
- Я с тем, кто самый быстрый. Вы теперь в танке втроем будете?..
- Нет у нас четвертого. - Оглянувшись по сторонам, не слушает ли кто, Густлик таинственно добавил: - Говорили, что будет Вихура, этот, что баранку крутит, - показал он жестами и прищурил глаз.
- Вот если бы ты, Маруся, к нам присоединилась, - сказал Григорий.
- Где там, девушке это не подходит... - Желая сменить тему, она сверкнула глазами в сторону "Рыжего". - Что он в танке ищет?
- Наверно, шапки. У нас там все, - начал объяснять Густлик. - Только спим в доме, и это непривычно.
- Неудобно, - уточнил Саакашвили. - Слишком мягко. Только когда я выбросил подушку и положил под голову кобуру...
Янек слушал этот разговор, стоя внутри танковой башни и примеряя фуражку перед зеркальцем, установленным на замке орудия. Он поправил прядь своих льняных волос, чтобы она небрежно свисала на лоб. Когда Елень сказал, что надо четвертого, Янек сразу стал серьезным и повернулся в ту сторону, где к броне была приклеена фотография бывшего командира и висели два его креста - Крест Храбрых и Виртути Милитари. Он задумался, глядя на фотографию погибшего товарища, и не слышал даже шуток Григория о зачислении Маруси в состав экипажа.
- Янек! Ну иди же!
- Иду! - откликнулся Янек на призыв Густлика.
Он поднялся в люк на башне, выскочил на броню, с брони спрыгнул на землю. Беря Марусю под руку, с извиняющейся улыбкой козырнул друзьям.
- Ты не спеши... - сказал ему на прощание Елень и тут же обратился к Саакашвили: - Если что, и вдвоем справимся.
Некоторое время они смотрели в окно вслед уходившим.
- А я один, - вздохнул Григорий.
- Что ты огорчаешься? Вот-вот конец войне. И тогда не успеешь оглядеться, как тебе от девчат отбоя не будет.

Янек и Маруся шли по пустой, изуродованной снарядами улице отвоеванного Гданьска. И смущенные не столько близостью, сколько непривычной для них тишиной, молчали. Шарик бегал вокруг, останавливался перед ними, смотрел то на Янека, то на Марусю и радостно лаял.
Овчарка, в жизни которой все было ясно - голод или сытость, ненависть или любовь, - удивлялась и не понимала сложных людских дел. Откуда ей было знать, что о простых и очевидных для каждого, хотя бы раз увидевшего издалека эту пару, вещах труднее всего говорить именно им двоим. Труднее всего, потому что не знают они, как в несколько маленьких слов вместить большое чувство. А говорить долго и красиво они не умеют - война этому не учит. Они привыкли к кратким командам, к восклицаниям, которые быстрее пули.
Апрельский ветер, солоноватый от запаха моря, ласкал их теплой ладонью по лицам, нашептывал тихонько что-то на ухо. На перекрестке Огонек собралась наконец с духом, замедлила шаги, чтобы заговорить, но в последнее мгновение передумала.
- Пойдем к морю, - предложила она, снимая с головы берет.
- Давай, но сначала я покажу тебе свой дом.
- Хорошо. - И она подала ему руку.
Он повернул к разбитым воротам, осторожно провел девушку под навесом порыжевшего железобетона и дальше, ущельем между горами щебня, во двор, покрытый желтой, прошлогодней травой. Над гребнем старой слежавшейся кучи поднималось деревцо в первой зелени весны, и Шарик побежал посмотреть его вблизи.
- Здесь мы жили втроем. - Янек показал на пустые прямоугольники окон на первом этаже. - Давно, до войны.
Маруся сняла с него фуражку, погладила по волосам, а потом, положив руки ему на плечи, сказала:
- Ты нашел отца. А я совсем одна.
- Нет, Огонек. Вот здесь, почти рядом с моей матерью, я хотел тебя попросить... чтобы мы были вместе, навсегда.
- Это будет нелегко, - тихо ответила Маруся.
Держа в руках его фуражку и свой синий берет с красной звездой, она подняла их, как бы показывая, что они разные, что принадлежат разным армиям.
- И все-таки это будет. - Он упрямо покрутил головой, пальцами расчесал волосы.
- Война не окончена. А солдатский день бывает подчас как целый год мирной жизни: грусть и радость, встреча и расставание, жизнь и...
Он прижал свой палец к ее вишневым теплым губам, чтобы удержать слово, которое солдаты на фронте стараются не произносить вслух. О смерти говорилось - "она". Так раньше, в очень давние времена, люди избегали произносить имена грозных богов, боясь их рассердить.
На улице тарахтел мотор машины и время от времени гудел клаксон. Кто-то кричал. Янек уже давно уловил эти звуки, но только сейчас понял, что зовут-то его.
- Янек! Плютоновый Кос!
Янек схватил фуражку, энергично надвинул ее на голову и выбежал на улицу. За ним Маруся, и самым последним Шарик, обеспокоенный этой неожиданной спешкой.
У края тротуара стоял ядовито-зеленый грузовик, из кабины выглядывал Вихура.
- Привет. Здравствуй, Огонек! - весело крикнул он. - А я вас ищу-ищу. Осторожно! Свежевыкрашено, - предостерег он, поднимая палец. - Краска, холера, никак сохнуть не хочет...
- Ты что-то хотел? - прервал его Кос.
- Ну, конечно. Слушайте: отправляется баржа вверх по Висле за мукой. Солнце, весна и все такое прочее. Хотите вместе?..
- Хотелось бы, но у меня дежурство в госпитале.
- Я не могу. Сегодня торжественная линейка на Длинном рынке, а завтра вечером праздник.
- К вечеру вернемся!
- Нет...
- Ну, тогда привет! - Вихура козырнул и, убирая голову в кабину, стукнулся теменем о край рамы, отчего сморщил свой курносый нос. - Будьте здоровы, Косы! - крикнул он, дал газ и рванул с места.
Янек перестал хмуриться.
- Может, его в экипаж? Варшавянин, быстрый парень.
- Конечно, Янек. Конечно, никого другого, только Вихуру.
- Слышала, как он нас назвал? Обещай, что сразу после войны...
- Слышала. Обещаю.
Она протянула ему руки, он крепко сжал ее ладони и не отпускал, стискивал, как гранату с выдернутой чекой, глядя в потемневшие зеленые глаза под черными бровями, выгнутыми, как монгольский лук.
Шарик присел у ног своего хозяина, посмотрел снизу вверх на лица обоих, и хотя ему захотелось радостно залаять, даже не заскулил.
Издалека, с Балтийского моря, возвращались штурмовики, они жужжали в небе совсем как сытые, тяжелые шмели над лугом, и все было так празднично, потому что было сказано самое важное и прекрасное, что можно сказать...

На Длинном рынке собралась масса народу. Кроме польских и советских солдат здесь было много гражданских. Люди толпились до самых Зеленых ворот, до моста через Мотлаву. Генерал обращался именно к мирному населению, он говорил, что невольники, согнанные сюда гитлеровцами силой, - теперь подлинные хозяева этого города, который когда-то был польским и теперь снова и навсегда возвращен Польской Республике.
Отец Янека благодарил советских солдат и польских танкистов за труд и пролитую кровь, за внезапный, стремительный штурм, благодаря которому уцелела часть жилых домов и фабрик, уцелели приговоренные к уничтожению военнопленные и польское население.
Оба говорили с террасы, поднимавшейся над землей на шесть высоких ступеней перед входом во дворец Артуса. Громкоговорители повторяли их слова. Янек, Григорий и Густлик прекрасно все видели и слышали, потому что "Рыжий" с гордо поднятым стволом пушки стоял рядом с террасой и весь экипаж сидел на броне, на башне, а с ними Маруся и Лидка, старшина Черноусов, ну и, конечно, Шарик.
- Нас бы так серебрянкой покрасить, вот был бы памятник! - громким шепотом сказал Елень.
Лидка тихонько рассмеялась, представив себе посеребренного Густлика, Григорий начал ей вторить и получил тумака в бок от Янека. Они не слышали последних слов выступавшего, но тут старшина, зашипев как паровоз, успокоил их.
На площади установилась тишина, кругом посветлело от поднятых вверх лиц - все смотрели на продырявленную снарядами башню Главной ратуши, поверх часов, поверх широкой галереи, на что-то у самой крыши.
- Что там такое? - тихо спросил Елень.
- Солдат без фуражки, - ответил Кос, рукой заслоняя от солнца свои ястребиные глаза.
- Выстрелит из ракетницы или будет играть на трубе?
- Замахивается...
Широкой дугой вылетел в воздух сверток величиной с рюкзак, распластался, развернулся и вспыхнул на солнце многометровый красно-белый стяг, наполненный свежим морским ветром. И прежде чем кто-нибудь успел вскрикнуть или сказать слово - заиграли трубы, ударили барабаны, и отозвалась медь сразу трех оркестров - польской танковой бригады и двух советских дивизионных; "Еще Польша не погибла, пока мы живы..."
Испуганные чайки закружились вверху, над домами без крыш, над поднятыми вверх лицами людей, повлажневшими будто от утренней росы.

Срочной работы в Гданьске было невпроворот. Станислав Кос хотел сразу же после торжеств вернуться к своим обязанностям бургомистра, но экипаж "Рыжего" взял его в плен и потащил на Вестерплятте. Его просили показать, где стоял немецкий корабль "Шлезвиг-Гольштейн", где были ворота с орлом на овальном щите с надписью "Военный транзитный склад"; раздвигая руками разросшиеся по грудь лопухи, рассматривали остатки каменной стены, поржавевшие рельсы железной дороги, руины караульного помещения.
Наконец уселись на берегу на перевернутую вверх дырявым дном шлюпку и смотрели, как ветер носит чаек над Мертвой Вислой, и слушали воспоминания поручника.
- Под конец мне самому пришлось встать за пулемет. Получил осколком по голове, но легко, только вот каску было трудно натягивать на повязку. А они бомбили, били из орудий... Против тяжелого оружия мы были бессильны, но все равно за наших пятнадцать человек они заплатили тремя сотнями убитых. Мы удерживали Вестерплятте целую неделю. В то время когда война только начиналась, это было важно. Было важно, чтобы мир услышал эти выстрелы, пробудился и понял, что каждая новая уступка только делает бандитов все наглее и наглее...
Лидка стащила тесноватый сапог и грела босую ногу на белом песке. Маруся сорвала травинку и грызла желтовато-зеленый стебелек. Шарик, лениво растянувшись на солнышке, ляскал зубами, пытаясь схватить муху.
- Здесь было начало, - сказал Густлик, - и здесь для нас конец работы. Разве не так? Завтра вечером, эх, и танцевать буду, как уже давно не танцевал. - Он встал, зашаркал сапожищами в темпе оберека.
- Повеселиться можно, а вот до конца еще далеко. Работы много, - ответил Вест. - Везде развалины, мины, порт утыкан затонувшими кораблями. Надо все это...
- Ясно, - прервал его Янек, - но главное, что мы нашли друг друга.
- Мой старик тоже написал. - Густлик вытащил из кармана письмо и похлопал по нему ладонью. - Мать просит его поздравить весь экипаж.
- Весь экипаж... А если он не весь? - Григорий сломал и бросил назад, через плечо, ветку, которую крутил в руках. - Никто нам не скажет, какая будет завтра погода.
Все загрустили. Но тут Шарик навострил уши, предостерегающе проворчал. По бездорожью, шелестя сухими стеблями прошлогодних сорняков, подходила к ним худая, не старая еще женщина в черном платье.
- Извините, сын у меня пропал. Маречек, шестилетний. Может, панове видели?
- Никто здесь до вас не проходил, - помолчав немного, ответил Янек.
- Извините, я тогда пойду. Год тому назад пропал, вышел на улицу и не вернулся. Маречек, шестилетний, - уходя, причитала она.
С минуту они смотрели ей вслед.
- Мне пора. - Маруся встала. - Перед дежурством надо переодеться в старую форму.
- И перед вечером стоит подольше поспать, - добавила Лидка.
- Не скоро еще после этой войны станет людям весело, - сказал отец Янека, когда они уже шли назад.
- И все-таки Густлик прав, когда говорит, что конец работе, - энергично вмешался Григорий, - потому что конец действительно близок. Я один на свете как перст, ни одна девушка меня не любит, а я все время думаю о том, как хорошо будет после войны.
Они шли напрямик целиной в ту сторону, где у побережья оставили шлюпку после переправы через Мотлаву.
- Найдешь такую, которая полюбит. - Густлик обнял грузина за плечи. - Завезу тебя под Студзянки, к Черешняку, и просватаю.
- В деревню не хочу.
- А хочешь девушку из Варшавы? Вихура это устроит, скажу ему, как вернется.
- А где Вихура? - заинтересовался Григорий.
- На барже поплыл за мукой, но к завтрашнему вечеру, к празднику, должен вернуться, - объяснил Янек.

Вихура не сумел вернуться к вечеру, а бал начался ровно с заходом солнца. Не танцы, а настоящий бал. Солдатский бал в освобожденном Гданьске.
Огромный зал на первом этаже старого мещанского дома едва мог вместить гостей. На стенах его еще лежала печать недавних боев: пятна сажи, косой след очереди, потрескавшаяся штукатурка, и все-таки везде царили чистота, строгость, порядок. То, что нельзя было убрать, закрыли военными плакатами: был там зеленый солдат поручника Володзимежа Закшевского, призывающий: "На Берлин!", смешные гитлеры Кукрыниксов, бьющий в колокол седой крестьянин Николая Жукова с надписью: "Братья славяне!" Где не хватало плакатов, повесили куски артиллерийских маскировочных сетей, растянутые плащ-палатки, украшенные ветками орешника и цветущего терновника, а также лозунги, торопливо написанные на полотне: "Гданьск - польский на века!", "Вперед, на Берлин!", "Рвись до танца, как до германца!", и еще что-то про Гитлера, а что именно - трудно было разобрать, потому что капеллан бригады, противник богохульства, приказал прикрыть этот лозунг зеленью.
Почти посредине бального зала находился лаз, ведущий в подвалы, это был след от снаряда. Его ограждали саперские козлы с табличками: "Осторожно, дыра!" и "Внимание, не провались!". Время от времени над полом из лаза показывалась голова солдата, который поднимался по приставной лестнице и подавал танцующим бутылки с пивом.
Играл не бригадный оркестр, который умел исполнять только марши, а собранный в экстренном порядке польско-советский ансамбль, игравший на инструментах, которые оказались под рукой, - гармонь, гитара, сигнальная труба, рояль со столбиком из кирпича вместо ножки и с простреленной крышкой и, конечно, бубен. Над возвышением для оркестра виднелся разбитый барельеф гитлеровского орла, саперы долго сбивали его прикладами, но так и не успели закончить эту работу к началу бала.
- Все танцуют!
Танцевали польские и советские радистки и телефонистки, санитарки в празднично отглаженных гимнастерках. У одних на ногах вычищенные до ярчайшего блеска сапоги, у других - неизвестно где раздобытые туфли, но у каждой что-нибудь необычное во внешнем облике, что-нибудь милое и женственное: брошка, красивый воротничок, платочек в руке, весенний цветок в волосах. Были здесь и девушки - местные жительницы, и те, кого привезли сюда на работу, когда Гданьск был еще немецким. У всех у них бело-красные повязки и ленточки на груди. Среди мужчин выделялось несколько человек, одетых в гражданское и тоже с повязками на руках и ленточками в петлице пиджаков.
Люди танцевали, а недалеко от оркестра стоял командир бригады и смотрел на них с улыбкой. Прошло, может быть, с четверть часа после начала бала, когда к нему протиснулся отец Янека с большим свертком под мышкой.
- Привет, Вест! - Генерал протянул ему руку. - Куда ты пропал со вчерашнего дня?
- Тральщики открыли выход из порта и очистили краешек залива, вот я и кликнул пару знакомых рыбаков, запустили мы катера и...
- Есть рыба?
- Немного, но есть, гражданин комендант города.
- Оставь меня в покое с этим комендантом. Меня зовут Ян.
- Станислав.
Оба одновременно подумали, как же это глупо, что до сих пор они не называли друг друга по имени, и громко расцеловались в обе щеки. Увидев это, Густлик, танцевавший с Лидкой танго "Золотистые хризантемы", закричал вниз:
- Пиво для командира, живо!
Он подхватил на лету бутылки и передал их, не переставая напевать:
"...В хрустальной вазе стоят на фортепиано..."
Командир и Вест зацепили один бутылочный колпачок за другой, сорвали их, чокнулись горлышками бутылок и отпили по два глотка.
- Вчера утром я послал людей за мукой. С минуты на минуту баржа должна вернуться, и тогда пустим пекарню.
- Я бы сгодился месить тесто. - Густлик прервал пение и показал свою мощную лапу, а потом, продолжая танцевать, тихо сказал Лидке: - Только мы здесь не останемся. Генерал пусть остается комендантом, а "Рыжий" - на фронт.
- Можешь месить! - крикнул Густлику в ответ командир и сказал, обращаясь к Весту: - Только я пробуду здесь самое большее несколько дней - и на фронт, в штаб армии. Янека надо бы побыстрее демобилизовать, послать в школу. - И он показал на парня, танцевавшего в это время с Марусей.
- Это было бы лучше всего, но...
Янек только теперь заметил отца, и они с Марусей подбежали к нему, разрумянившиеся, радостные.
- Здравствуй, папа! - И тут же Янек встал по стойке "смирно": - Гражданин генерал, прошу разрешения обратиться к поручнику Косу.
- Военная шкура - вторая натура, - рассмеялся командир. - Вот уволю тебя на гражданку, пошлю в школу, и тебе не нужно будет просить никакого разрешения.
- За что же это? - сразу погрустнел Янек.
- Как это за что?
- На гражданку за что? Мы же всем экипажем подавали рапорт.
- Новые танки с восьмидесятипятимиллиметровыми орудиями пошли на фронт, а остальная бригада остается здесь в качестве гарнизона.
- У "Рыжего" новый мотор, гражданин генерал. Голос юноши стал хриплым. - Пока война не окончена, никто не имеет права...
- Не тебе меня учить. А пока до конца вечера приказываю танцевать.
- В таком случае я приглашаю вас. - Маруся сделала реверанс, отбросив назад с плеча толстую каштановую косу.
Оба Коса с улыбкой посмотрели на новую пару - гибкую тростинку и могучий дуб, не поддающийся бурям. Солдаты расступались, давая в круге место командиру.
- Я спешил, чтобы на праздник успеть, вот сапоги принес, - сказал отец, разворачивая сверток.
- Мне? - удивился и обрадовался Янек, увидев шевровые офицерские сапоги с высокими, до щиколотки, задниками.
- Мои довоенные. Почти не ношенные.
- Небось велики будут.
Он снял свой сапог, примерил один отцовский и... еле натянул его. Попробовал другой, потопал.
- Не велики? - улыбнулся отец.
- В самый раз. Спасибо, папа.
- Видишь, ноги у тебя за это время немного выросли.
Янек выдвинулся вперед, чтобы его видели, помахал Густлику, но тот ничего не заметил, потому что, склонившись над Лидкой, шептал ей что-то на ухо.
Девушка, кивнув головой, подошла к группе, где стоял советский генерал, и пригласила его на танец. Стоявшие поблизости захлопали в ладоши, а Янек обратился к отцу, продолжая разговор, начатый до этого генералом:
- Папа, о какой школе речь? Я бы хотел, конечно, быть вместе с тобой, но пока война не закончена, пока Польша...
- Я тебя удерживать не буду. Даже если бы и стал, все равно ты имеешь право не послушаться меня.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Янек сделал движение, как будто хотел броситься отцу на шею, но поручник выпрямился и только протянул сыну руку. Они стиснули друг другу ладони - два солдата, два взрослых человека, мужчины. Может быть, и поцеловались бы, но Вест увидел Саакашвили.
- Гжесь!
Григорий сидел у стены, а на соседнем стуле - Шарик, тоже грустный. Григорий, обрадованный, что кто-то прервал его задумчивое одиночество, быстро подошел.
- Хорошо, что вы приехали, потому что Янек... Ну и сапоги! - с восхищением всплеснул он руками.
- У меня подарок и для тебя, - прервал его поручник. - Офицерский ремень.
Григорий двумя руками взял ленту коричневой кожи, вышитую золотистой ниткой, осмотрел, прижал к груди и заговорил по-грузински, по-русски, по-польски:
- Мадлобт, спасибо, дзенькуе! - Снял старый ремень, надел новый, затянулся и стал тонкий в талии, как оса. - А это что? - показал он на латунные полукруглые зажимы.
- Это для сабли.
- Для сабли, - мечтательно повторил Григорий и, достав из несуществующих ножен невидимый клинок, сделал рукой в воздухе несколько движений, размашистых ударов, последний из которых пришелся почти по носу Вихуре, который подошел с двумя красивыми блондинками, похожими как две капли воды одна на другую.
- Ты с ума сошел, грузин? - спросил шофер и начал представлять девушкам своих товарищей: - Поручник Вест, отец Янека... Янек, командир танка... А этот, что махал рукой, - механик Григорий, или Гжесь... Товарищи, позвольте представить: сестры Боровинки, Ханна и Анна.
- Очень приятно с вами познакомиться, - улыбнулся Вест и спросил: - Привезли муку, Вихура?
- Привез, пан поручник, целую баржу, но едва успел с этого корабля на этот бал.
- Совершенно одинаковые... - прошептал пораженный Саакашвили, хватая капрала за рукав. - Обе красивые и совершенно одинаковые...
- Близнецы, потому и одинаковые, - объяснил шофер и тут же стал продолжать свой рассказ: - Едва успел, пан поручник, потому что два диверсанта оказались на барже и украли велосипеды...
- Густлик Елень, - представился девушкам подошедший силезец и подмигнул Вихуре. - Ух, и фантазия у тебя! Что это за диверсанты?
- Одеты были в гражданское. Один потерял шляпу, когда удирал.
- Диверсант потерял шляпу! - не унимался Елень. - Такой болтовней ты не обманул бы даже моей тетки Херменегильды, которая верит всем сказкам.
- ...Мина по курсу, но я ее отпихнул, схватил автомат и... - Сморщив курносый нос, он показал, как целился. - Трррах!
- Ой! - негромко вскрикнули девушки-близнецы.
- Прошу прощения, мы все о делах военных, а тут музыка играет. Вы позволите, пани Анна, - поклонился Вихура и слегка подтолкнул Григория, чтобы тот тоже действовал.
Саакашвили пригладил усы на смуглом, потемневшем от волнения лице и наклонил голову, но в то мгновение, когда он уже протянул руки, чтобы обнять партнершу, музыка умолкла.
- Люди!
Подиум оркестра служил трибуной крестьянину из Вейхерова, который несколько дней назад принес экипажу еду к покалеченному "Рыжему". Некоторое время он стоял с поднятой рукой, ждал, пока зал утихнет, а потом громко заговорил:
- За те танки, что полегли на наших полях, мы купим солдатам хотя бы один новый. От Гданьска и Гдыни, от Вейхерова, от кашубов. Дарим, сколько можем!
Он бросил два банкнота на большой поднос, его примеру последовали другие. Одна из женщин сняла перстень, кто-то положил обручальное кольцо. Быстро росла груда злотых, попадались и рубли советских солдат.
- Мне, - говорил Григорий, ожидая танца, - мне так не везет, пани...
- Анна, - подсказала девушка.
- Внимание! - крикнул кто-то со стороны оркестра. - Белый вальс, приглашают дамы.
В зале произошло легкое замешательство. Густлик стал на пути Маруси, но она со смехом оттолкнула его.
- С тобой следующий, - обещала она и пригласила Веста.
Сестры-близнецы быстренько обменялись Вихурой и Саакашвили, и молодые люди могли из этого заключить, что оба они не были совершенно безразличны девушкам. Пары закружились по залу.
- Потанцуешь со мной? - спросила Лидка Янека, дотронувшись до его носа цветком калужницы.
- Конечно. Посмотри, от отца получил, - похвастался он сапогами.
- А помнишь шарф, который я тебе прислала в госпиталь? В знак примирения... После того как вернула тебе рукавицы. - Она откинула слегка голову назад и из-под падающей на лоб пушистой челки кокетливо смотрела ему в глаза. - Я знаю, ты меня любил, и рукавицы могли быть вроде обручального колечка...
- Могу дать тебе эти рукавицы. Они у меня еще сохранились.
- Вместо колечка? - Она тесней прижалась к нему.
Минуту они кружились молча, и зал кружился вместе с ними.
- Нет, - серьезно ответил Янек. - Просто так. Не сердись...
- Я не сержусь. Ты пойми: она сразу после войны уедет. И что тогда?
Он не ответил. Танцевал, глядя в зал поверх головы Лидки, как будто искал кого-то и не мог найти.
Оба генерала наблюдали за танцующими.
- А нас, стариков, не приглашают.
- Такая уж наша судьба, - ответил командир бригады и добавил: - Кажется, пора?
- Пора.
Они подошли к оркестру, поднялись на возвышение, и оркестр в тот же миг замолчал. Трубач заиграл сигнал: "Внимание, слушай мой приказ". Все повернулись лицом к генералам. Один только Густлик быстро прошмыгнул к двери и выскочил на улицу.
- Солдаты, - начал командир бригады, - в результате взаимодействия наших частей, неоднократно проверенного на поле боя, мы решили сегодня отдать общий приказ международного значения...
Дальнейших слов Елень не слышал, потому что во весь дух бежал к немецкому орудию, брошенному в развалинах, но совершенно исправному. Он зарядил орудие подготовленным заранее снарядом и захлопнул замок. И только размотав длинный спусковой шнур и вернувшись под окно бального зала, он с облегчением вздохнул и вытер пот со лба; генерал не только не кончил, а читал еще только пункт первый:
- Присваиваем звание сержанта санитарке Марусе-Огоньку и командиру танка Яну Косу.
Оба названных вышли вперед.
- Есть!
- Естем!
Для них двоих это повышение было неожиданностью. Остальные друзья знали о нем заранее, и Черноусов тут же сменил погоны Марусе на новые, с широкой красной полосой на темной зелени, а Саакашвили молниеносно приметал на погоны Янеку серебряный галун и римскую пятерку.
После аплодисментов и дружеских приветствий генерал стал читать дальше:
- Пункт второй: объявляем о помолвке двух вышеназванных сержантов союзных армий.
- Да здравствуют молодожены! - закричали поляки.
- Ура-а-а! - раскатисто вторили им русские, украинцы, белорусы и кто там еще был.
И как раз в этот момент стоящий под окном Густлик потянул за шнур. В развалинах сверкнуло пламя, и так мощно грохнуло, что со звоном треснули последние стекла, посыпалась штукатурка и слетела со стены гитлеровская ворона над оркестром, обнаружился старый высеченный из камня крест на Гданьском гербе и крыло польского орла.
Музыканты, которым немало всякого случалось видеть на фронте, и глазом не моргнули. Барабан начал отбивать ритм, гармонь и труба запели прерванную мелодию. Опять закружились пары...
- Он меня уже не любит, - жаловалась Лидка, кладя свою голову на плечо грузину. - Единственная надежда, что, когда кончится война, она должна будет уехать.
- У меня ситуация еще труднее, - объяснял Саакашвили. - Мне понравилась Анна, а я объяснился в любви Ханне. Ну как мне теперь быть?
Янек и Маруся молча танцевали вальс и не могли наглядеться друг на друга. Остальной мир кружился вокруг них: зеленые пятна гимнастерок, красные пятна флагов, просветленные лица людей. Они не заметили, как в какой-то момент офицер, в фуражке по-походному, подошел к советскому генералу, отрапортовал и вручил конверт. Они не видели, как генерал сломал печать и, взглянув на текст, попрощался с командиром бригады и вышел. Они не заметили, что по залу из уст в уста передается приказ, чтобы советские солдаты извинились перед девушками, пожали руки танкистам и удалились.
Паркет был уже свободным, когда старшина Черноусое подошел к помолвленной паре и хлопнул Янека по плечу.
- Что, партнершу сменить хочешь? - весело спросил Кос.
- Нет. Мы уходим. На берлинское направление. Прощайтесь.
Молодые окаменели. Охотнее всего они обнялись бы и ласково прижались друг к другу, но между ними уже стояла война, поэтому только тень промелькнула на их лицах и побелела ладони в коротком пожатии, погасли глаза.
- Ян, я каждый день...
- Огонек...
В углу зала Ханя и Аня украшали Григория и Густлика голубыми ленточками, к ним подошел запыхавшийся Вихура, в руках у него была старая, изношенная шляпа.
- Вот смотрите. Не хотели верить, а вот вам доказательство.
- Утихомирься, - прервал его силезец. - Русские на фронт уходят, и Маруся с ними.
Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте, и только потом взял в руки военную добычу капрала, внимательно осмотрел и заявил:
- Если бы мы не так далеко были, я сказал бы, что где-то тут Черешняк близко.
- Кто?
- Да тот крестьянин, что помог нам под Студзянками. У него был именно такой цилиндр.



25. Томаш и конь

Во время августовского сражения деревня четырнадцать раз переходила из рук в руки, и можно было бы сказать, что в ней камня на камне не осталось, если бы не уцелели стены одной из риг фольварка, сложенные из колотого гранита. До января фронт проходил совсем рядом, солдаты копали окопы, строили землянки и блиндажи, разбирая последние грубы на кирпичи и подпаленные балки.
Когда фронт отодвинулся и крестьяне вернулись из-за Вислы в Студзянки, они даже не смогли найти места, где была деревня, разобрать, где чей двор, потому что дороги в снегу были протоптаны другие: от орудий к командным пунктам, от окопов к землянкам, от наблюдательных пунктов к огневым позициям, в общем, такие, какие нужны солдатам. И только когда сошел снег, вылезли крестьяне из землянок, осмотрелись и начали думать и гадать, как и где строиться.
А в это время Черешняку военная машина привезла лес для дома: бревна, тес, а сверх того еще два топора и ящик гвоздей. Одни говорили, что это за сына Томаша, который будто бы был связным у партизан, а другие - что сам старый показал русским, где один немецкий генерал прятал карты.
Черешняк об этом помалкивал, зато от темна до темна не выпускал топорища из рук. Сын, Томаш, на полголовы выше отца, помогал ему, а жена варила им еду. К середине марта, когда в деревню пришли саперы, работа уже далеко продвинулась, и в избе Черешняка стал на постой хорунжий. А в начале апреля, после праздника святого Францишека, Черешняки закончили работу.
День был теплый, на выстиранном дождями небе светило солнце, когда Томаш вынес на крышу шест, разукрашенный красными ленточками, а отец, сдвинув на затылок мятую пропотевшую шляпу, прибил его двумя гвоздями к стропилам.
Он вытер лоб и, улыбаясь, смотрел то на шест, то на сына, сидящего на крыше, и пытался пригладить пальцами развевающиеся на ветру волосы. Сверху были видны неогороженный двор, ящик из-под извести, козлы для дров, разбросанные всюду стружки, а поодаль, среди, засохшего чертополоха, поржавевший плуг. Со стороны поля к дому приближался молоденький сапер с автоматом за плечами и с длинным щупом в руках.
- Закончили, пан Черешняк? - спросил сапер, задирая вверх голову.
- Почти, - ответил тот и дал знак сыну, чтобы слезал.
Сначала вниз по соломенной крыше съехал сын, потом отец. Томаш слегка поддержал его при приземлении.
- Жить можно, за воротник не накапает, - сказал Черешняк, не глядя на солдата. - Он поправил съехавшую набекрень шляпу цвета подсохшей картофельной ботвы и с минуту с гордостью рассматривал свою работу, потом взглянул в поле, на стоявший невдалеке подбитый танк. - Сколько сегодня?
- Четыре, - развернув тряпку, паренек показал взрыватели, обнажил в улыбке зубы. - Поработать еще до захода солнца - и ваше поле будет чистым.
Черешняк постучал в окно, в которое было вставлено только одно стеклышко, а остальные квадраты между переплетами залеплены бумагой и кусками немецкого маскировочного полотна.
- Жена, подавай обед.
Жена приоткрыла раму и подала миску, два ломтя хлеба, две ложки.
- А третью ложку?
- Своей нет? - пробурчала она, и окно с треском захлопнулось.
- Есть?
- Чего стоил бы солдат без ложки, - ответил сапер. - Когда отправлялся на войну, мать дала. - Он вытащил из-за голенища деревянную ложку красивой резьбы, а из кармана - восьмушку хлеба, завернутую в чистую льняную тряпицу.
Они уселись на бревнах, миску пристроили на пни. Томаш уже протянул к миске ложку, но Черешняк остановил его взглядом, перекрестился, подождал, пока хлопцы последуют его примеру. Потом они начали есть неторопливо, по-крестьянски, строго придерживаясь очередности: Черешняк, его сын и сапер, приглашенный в гости. В тишине слышно было только, как хлебали они картофельный суп, как постукивали горшки в доме и радовались весне жаворонки.
По меже подошел молодой офицер. Первым увидел его сапер и, сунув ложку за голенище, встал по стойке "смирно". Черешняки оглянулись и тоже встали.
- Шест, пан хорунжий, - показал старик.
- Я издалека заметил и поспешил, чтобы успеть на обмывание.
- Бедность у нас. В воскресенье святой воды принесу, окроплю.
- А я не святой принес. - Офицер поставил на пенек бутылку.
Томаш по знаку отца отнес миску и тут же вернулся обратно с четырьмя стаканами. Все они были разного цвета и разной формы, но хорунжий разливал поровну, отмеряя ногтем уровень на бутылке. Хорунжий и старик, чокнулись. Хлопцы тоже потянулись за стаканами, но Черешняк остановил их жестом.
- Ты обещал сегодня закончить поле, - сказал он саперу. - Вечером выпьешь. - И крикнул: - Мать, иди же сюда!
Черешняк подал хорунжему еще один стакан, а другой протянул жене, которая, стыдливо отвернувшись, отпила чуть-чуть, скривилась и оставшееся вернула мужу.
Сапер козырнул, взял свой щуп и молча пошел в сторону разбитого танка. Офицер внимательно смотрел ему вслед, угощая табаком хозяина и Томаша.
Женщина, забрав стаканы, вернулась в хату, а мужчины принялись крутить цигарки. Черешняк, ударяя обломком стального напильника о камень, высек искру и зажег фитиль, заправленный в винтовочную гильзу, дал прикурить хорунжему и сам затянулся. Отобрал у сына уже готовую козью ножку из газеты и спрятал за ленту своей шляпы.
Первые затяжки они молчали, а потом заговорил хорунжий:
- Ну как, пан Черешняк? Получили вы землю, построили хату, начинаете заново жизнь?
- Это так, да только нечем пахать, нечего сеять. А если вернется графиня, она не только землю у нас вырвет, но и ноги. - Он щурил глаза на солнце и с беспокойством потирал руки о заплаты на коленях.
- Если вы этого не захотите, то не вырвет, - заметил Томаш.
- Что ты понимаешь? - Черешняк хлопнул парня по спине. - Здесь тебе не партизанский отряд, здесь я, Томаш, лучше тебя разбираюсь.
- Странный вы человек, пан Черешняк: получили много, а все вам еще мало.
- Землю, гражданин хорунжий, всем дают, а некоторых трусливых так даже уговаривают брать, а лес я честно заработал. Целый батальон из окружения...
- Слышал. А когда Томаш в армию?..
- Не пойдет. Мы старые, он у нас единственный кормилец. Пахать надо.
- И не стыдно вам, что мальчишка на вашем поле мины обезвреживает, а вы такого здоровяка дома держите? Я понимаю, пока строились... - Хорунжий замолчал, пожал плечами и, встав, поправил ремень. - Вечером вернусь, - добавил он, уходя.
Черешняк посмотрел ему вслед и тоже пожал плечами.
- Пахать надо, - пробормотал он про себя, а потом обратился к сыну: - Пошли, Томаш, попробуем.

Разбитый танк стоял посредине невспаханного поля. Издали он был похож на причудливую черную скалу, а отсюда, вблизи, казался не таким уж грозным. Сорняк пророс между траками гусениц, на ржавом металле морщились зеркальца воды после недавнего дождя. Из лужицы в лужицу перепрыгивала лягушка, зеленая, как молодой листок, и разбрызгивала по сторонам мелкие капельки.
Острый щуп, раз за разом погружаясь в землю, на что-то наткнулся. Сапер опустился на одно колено. Раздвигая траву, он вспугнул из-под танка глупого маленького зайчонка, который удрал в глубокую борозду у межи. Сапер с минуту наблюдал, как колышется трава над серым, а потом начал осторожно, медленно вывинчивать взрыватель. Он поддался легко, но мальчишечье, совсем еще детское лицо с курносым носом и горстью веснушек покрыли крупные капли пота. Когда он, вот так нагнувшись, стоял на коленях, было видно, что гимнастерка для него слишком просторна, а автомат слишком велик.
Обезвредив мину, он встал, снял фуражку, вытер лицо вынутым из кармана чистым полотенцем и, закрыв глаза, подставил лицо солнцу и ветру. Спиной он опирался на остов танка. Рядом, в цветущем терновнике, сговаривалась пара синиц, и самец пел все громче и громче, казалось, в горле у него играли серебряные колокольчики.
Открыв глаза, солдат оглянулся на избу Черешняков. Над новенькой крышей торчал шест с венком и лентами. Сапер вздохнул, смерил глазами, сколько еще осталось ему работы на этом поле и как высоко стоит солнце, и снова взялся за щуп.
Склонившись и вглядываясь в землю и поблескивающее острие своего щупа, он не заметил, что командир взвода с шинелью через руку и с вещмешком, заброшенным на одно плечо, несет на место своего постоя радиоприемник. Если бы видел, наверное, побежал бы ему на помощь мимо разбитого танка, через разминированное поле. А сейчас хорунжий сам тащил неуклюжий прямоугольный ящик вплоть до того места около хаты, откуда он увидел вдруг три неглубоких отвала земли на ржаной стерне. "Где старик взял лошадь?" - подумал он с удивлением, потому что в деревне не было ни одной.
И тут показался Томаш, низко склонившийся как под огромной тяжестью, с хомутом наискось груди. Он упирался ногами в землю, веревками без валька тянул плуг, который направлял отец.
- Пая Черешняк! - окликнул хорунжий.
Плуг остановился. Старик медленно разогнул спину.
- Что? - спросил он охрипшим голосом.
- Вечер.
- Вечер? Ну, тогда конец. Выпрягайся, Томусь.
Оба подошли к офицеру, и в этот момент что-то сверкнуло, они услышали взрыв и короткий крик. Тучка серой ныли повисла над разбитым танком.
- Черт! - выругался хорунжий.
Бросив приемник и вещи на землю, он побежал через поле в сторону, где раздался взрыв.

После ужина жена Черешняка понесла корм поросенку, а мужчины остались в избе. Карбидная лампа своим ярким пламенем рассеивала мрак. Томаш чинил простреленную гармонь, которую купил на рынке в Козенице у раненого красноармейца. Затыкая пальцами дыры, он пробовал проиграть несколько тактов. Старик скобелем стругал валек.
Хорунжий в задумчивости оперся головой о ладони, а локтями о стол, сколоченный из досок. На столе лежало несколько картофелин в мундире, половинка солдатского хлеба, стояла банка консервов, разрезанная надвое. И одиноко лежала ложка - резная деревянная ложка молодого сапера.
Черешняк продолжал рассказывать неторопливо, с паузами, обстругивая для валька кол:
- ...После боя я не хотел даже и напоминать, а генерал меня догнал и говорит: "Заслужил"... - Упала толстая стружка, блеснуло лезвие. - "Ты заслужил, как никто другой. Вот тут квитанция на дерево, бери". Так и сказал. И орден я должен был получить, но они сразу пошли дальше, на Варшаву.
Хорунжий слушал и не слушал. Потянулся за ложкой сапера, взял ее в руку.
Черешняк прервал свой рассказ, потер заросший подбородок и сказал:
- Выживет.
- Конечно, выживет, - ответил хорунжий, - только без кисти останется. Поплачет его мать! Такой молодой...
- Пан хорунжий! - шепотом заговорил Черешняк. - У меня ведь было двое сыновей, остался один. Но я уже свое отплакал. Надо сеять. Пахать и сеять. - Он ударил кулаком по столу, глянул на сына и крикнул: - Да перестань ты пиликать!
- Гармошка-то пулей пробита. Вот починю, по-другому запоет.
- Да вы, пан Черешняк, не сердитесь. Я ничего не прошу, ничего не требую, - сказал хорунжий, взглянул на часы и буркнул: - Черт! Уже передают известия.
Протянув руку к подоконнику, он включил приемник, настроил его и поймал последние фразы сообщения:
"...Вместе с советскими войсками в боях за освобождение Гдыни и Гданьска принимала участие 1-я танковая бригада имени Героев Вестерплятте. На Длинном рынке, на башне старинной ратуши, при звуках национального гимна был поднят польский флаг. Гданьск, когда-то наш, снова стал нашим..."
- Моя бригада! - не выдержал старик.
Он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой и замолчал. Не слышал ни гармошки, ни жены, просившей его о чем-то, а только исступленно строгал. Пахнущие лесом стружки свивались в спирали, падали на пол и там, в тени, белели, как бумажные цветы.
Закончив, Черешняк осмотрел валек при свете, поставил его в сени и тоном, не терпящим возражений, распорядился:
- Пора спать!
Лег он первым. Другие, уже давно заснули, а он все ждал, когда его одолеет сон. Задремал, казалось, ненадолго, но, когда очнулся, было уже далеко за полночь. Ему не нужны были часы, чтобы определить время, потому что свет месяца через единственное стеклышко в окне падал ему прямо в лицо. Он лежал, нахмурив лоб, с открытыми глазами, прислушиваясь, как дышит жена.
Потом встал, тихо подошел к окну, открыл его и посмотрел на поле, перерезанное узкой полосой вспаханных борозд. На отшлифованной поверхности плуга поблескивал свет.
Он глубоко вздохнул раз-другой, вернулся назад и, остановившись у постели сына, долго думал, так долго, что со двора потянуло предрассветным холодом. Тогда он приподнял полу куртки, которой был прикрыт Томаш, чтобы увидеть его лицо. Парень неспокойно пошевелился во еле, отбросил в сторону тяжелую руку, стиснул и вновь разжал кулак. Вторая рука лежала на подушке. Отец решился - перекрестился, осенил крестом и сына и начал будить его:
- Вставай.
- Зачем? Так рано?
- Вставай, - упрямо повторил отец. - В армию пойдешь.
Томаш сел, удивленно потряс головой.
- Я же был, и меня уволили. Я им сказал, как вы приказали...
- Но! - грозно поднятая рука прервала разговор.
Проснулась мать, быстро перекрестилась, набросила через голову юбку и встала.
- А ты чего вскочила?
- Приготовлю что-нибудь на дорогу.
Гремя горшками, она начала суетиться в темной кухне.
Скрипнула дверь, и из соседней комнаты выглянул разбуженный хорунжий.
- Что-нибудь случилось?
- А, случилось, - заворчала Черешнякова. - Старый ошалел, сына гонит.
- Куда?
- В Гданьск, в танковую бригаду, - объяснил Черешняк.
- Как я туда попаду? - со злостью заворчал парень, натягивая брюки.
- Висла тебя доведет. Да я и сам покажу дорогу.

К восходу солнца оба Черешняка были уже в нескольких километрах от дома. В коротких лапсердаках, босиком, перебросив ботинки за шнурки через плечо, шли они широким шагом по противопаводковому валу вдоль Вислы. Томаш нес за спиной небольшой мешок с запасами, а у старика в руках был длинный прут. Они не разговаривали, да и о чем говорить? Никаких помех в пути они не встречали вплоть до того момента, когда увидели перед собой полосатый шлагбаум и часового.
Они подошли, не замедляя шага, и отец нырнул под бревно на другую сторону. Русский солдат преградил ему дорогу штыком.
- Куда?
- Здравствуй, товарищ, - поприветствовал его по-русски старый Черешняк. Сделав еще полшага вперед, он одной рукой отвел острие штыка, с поклоном приподнял шляпу и начал объяснять, мешая русские и польские слова:
- Лачята [пестрая (польск.)] нам учекла, корова удрала. Не видел? Лачята, туда...
- Корова ушла, - часовой кивнул головой. - Вон там, - показал он на пасущуюся вдали скотину.
Черешняк еще раз отвесил поклон, кивнул головой сыну, и оба двинулись рысью прочь. Однако удалившись на безопасное расстояние, они пошли тише, вернулись к ритмичному, широкому шагу людей, устремленных к далекой цели.
- Из-за этой твоей железки меня аж пот прошиб, - сказал отец. - Не надо было брать.
- В дупле бы оно заржавело, - ответил Томаш и, засунув руку под куртку, поправил на животе оружие. - Может, еще пригодится.
Прошло три, а может быть, четыре часа, как старый вдруг засеменил, ну прямо как в польке. Томаш сменил ногу раз и другой, все старался попасть в ритм, но напрасно. Отец, видно, что-то в уме подсчитывал, прикидывал, беззвучно шевеля губами, и то замедлял, то ускорял шаг вслед за своими мыслями.
- Все-таки трудно с вами, отец, в одной упряжке... - пробормотал Томаш.
- В упряжке должна быть лошадь, - ответил старый. - Человек не годится. Вчера за полдня мы с тобой только три борозды вспахали.
Какое-то время они шли молча. Черешняк пошел быстрее. Сын следовал за ним, все увеличивая шаги, и, когда отец внезапно остановился, он чуть не налетел на него. Видя, что старый остановился, сын снял со спины мешок с запасами, начал развязывать веревку.
- Ты что? Проголодался? Еще не время.
Черешняк двинулся вперед, а Томаш снова забросил мешок за спину.
- У них не только танки, - начал отец, замедляя шаг. - У них есть машины. И лошади тоже.
- У кого?
- В бригаде, у генерала.
- А зачем им? - безучастно спросил Томаш.
- Наверное, если мотор испортится... А может, продукты на кухню возят: картошку, хлеб, капусту.
- Эх, в животе начинает бурчать.
- Купим где-нибудь хлеба. А сухари на потом.
Хлеба купить было негде, но старый все не давал остановиться и неутомимо топал вперед. Остановились они только под вечер, когда наткнулись на песчаном большаке на грузовик с продырявленными задними колесами, сильно накренившийся набок. Шофер сидел и ждал лучших времен, потому что домкрат он как нарочно одолжил приятелю, а в эту сторону никто не ехал. Черешняки помогли ему разгрузить машину, поднять и снова нагрузить, за что получили по два ломтя хлеба с консервами, и всю ночь спали на мешках с крупой в кузове мчавшегося грузовика, а утром, намного приблизившись к цели, тепло попрощались с водителем.
На скромном костре из сухих шишек сварили пшено, высыпавшееся из одного дырявого мешка, и пошли дальше.
Вскоре им опять посчастливилось: попался небольшой поселок над самой Вислой, а в нем на окраине - магазин. Когда они толкнули дверь, у входа зазвонил колокольчик, на пороге магазина появился хозяин, но полки были почти пустые: черный гуталин, желтые шнурки для ботинок да на прилавке большая стеклянная банка с солеными огурцами.
- Благослови вас господь. Дайте, пан, буханку, - сказал отец, снимая шляпу.
- Хлеба нет.
Старый потянулся к банке, покопавшись в ней, выбрал самый большой огурец, отгрыз половину, остальное отдал сыну. Вытерев пальцы о полу пиджака, он вытащил мешочек, висевший на груди, а из него свиток банкнот и положил одну бумажку на прилавок.
- Нам бы хлеба...
- Утром был, сейчас нет. - Продавец стукнул ладонью по доске прилавка.
Черешняк метнул второй банкнот, выждал немного и пристроил рядом третий.
Хозяин, внимательно наблюдая, подвинул руку ближе к деньгам.
- Могу дать половину, - предложил он.
- Целый, - потребовал Черешняк, кладя четвертый банкнот и прикрывая все четыре ладонью.
Продавец нырнул под прилавок, достал круглый хлеб. Томаш забрал у него буханку, сунул ее в мешок, а старый быстро отдернул руку с деньгами, оставив на прилавке только один банкнот. Хозяин схватил длинный нож для хлеба, стукнул им по прилавку.
- Остальные! - грозно потребовал он.
- Остальные вам не причитаются. Благослови вас господь.
Старый наклонился, нахлобучил шляпу на голову. Хозяин смерил молодого глазами, сделал шаг, чтобы выйти из-за прилавка, но, поразмыслив, отступил и махнул рукой, дескать, ладно. Томаш наклонил голову и вместе с отцом вышел.
Хозяин подошел к окну и наблюдал, в какую сторону они пойдут. Потом сплюнул на давно не подметавшийся пол, надел шапку и, повернув ключ в дверях, быстрым шагом пошел улицей в сторону поселка.
Черешняки, поев хлеба с луком, шли дальше широким трактом, с левой стороны его тянулся лес, а с правой, внизу, была видна Висла. Томаш время от времени поглядывал назад. Они как раз вышли на солнце из тени ив, когда он, не меняя шага, потянул за рукав отца, шедшего впереди.
- Отец...
- Что?
- Трое на велосипедах едут. Нырнем за деревья?
Черешняк остановился, посмотрел, задумался на мгновение и, не говоря ни слова, спокойно двинулся дальше. Томаш - за ним. Велосипедисты подъезжали все ближе, они уже почти догоняли, но старый как будто не видел их. Один из велосипедистов - хозяин магазина - немного замедлил ход, а двое, худой и толстый, съехали на левую сторону дороги. Они сильнее налегли на педали, опередили и, соскочив с седел, поставили велосипеды под ивой.
- Расстегни куртку, - не поворачивая головы, сказал отец.
В десяти метрах сзади их подстерегал хозяин магазина с тяжелым насосом в руках, а впереди преградили им дорогу эти двое. Они стояли на расставленных, чуть согнутых ногах, и когда отец и сын подошли ближе, те как по команде выхватили ножи.
- Гони всю монету, - приказал худой.
- А вот этого не хочешь? - Томаш распахнул куртку и блеснул автоматом. - Бросай ножи и три шага назад... А теперь мордой вниз и лежать. Ты тоже! - крикнул он пятившемуся назад хозяину магазина.
Тем временем отец поднял ножи, пальцем попробовал лезвия. Один он закрыл и спрятал в карман, а с другим в руке приблизился к велосипедистам.
- Вот этот велосипед совсем никудышный, - сказал он со вздохом и перерезал ножом шины на дамском велосипеде хозяина магазина. - Да поможет вам бог, - добавил он вежливо на прощание, когда они оба с сыном устраивались на сиденьях.
- Плохо они воспитаны, - заявил Томаш, потому что ни один из лежавших не поднял головы.
На велосипеде, даже если дорога песчаная, а тропинка узкая и извилистая, ехать намного быстрее, чем идти пешком. Впрочем, дорога вскоре слегка изогнулась и вывела на шоссе. Старый поправил шляпу, склонился над рулем и сильнее нажал на педали. Томаш следовал за ним сзади на расстоянии колеса. Они обгоняли конные повозки, а однажды, едучи под уклон, даже обогнали грузовик. Так доехали они до таблички с Надписью: "Гданьск, 172". Из-под надписи едва заметно проглядывали замазанные свежей краской буквы: "Данциг".
За табличкой был пригорок, и с него они вновь увидели Вислу и город, лежащий у самой реки. Шоссе вело вдоль реки, влево не было ни одного поворота, поэтому хочешь не хочешь пришлось им ехать по городу.
Весь берег в этом месте был каменный, а улица выложена квадратными плитами. Через каждые два метра торчали железные пни, и к двум из них толстыми канатами была пришвартована баржа. На баржу вели мостки для входящих на палубу и сходящих с нее. Невысокий, коренастый капрал в промасленном тиковом комбинезоне руководил погрузкой мешков с мукой. Черешняки остановились и прислушались, как он грозно покрикивает на рабочих и помогающих им солдат.
- Подержи, Томек, - приказал отец, слезая с седла, и подошел ближе. - Пан капрал... - обратился он, но тот даже не оглянулся, наверно, не слышал, что к нему обращаются.
- Пан сержант... - громче сказал Черешняк, подождал минуту и крикнул: - Пан поручник!
- Звания, гражданин, не различаете? - Капрал повернулся. - Я не поручник.
- Но наверняка будете. С такой внешностью.
- Что надо, отец?
- Возьмите с собой, пан капрал.
- Не могу, транспорт военный.
- Так ведь не оружие, а только мука.
- Откуда вы знаете?
- Вижу.
- Это еще ничего не доказывает. А может, в муке гранаты?
- А может, я сына везу в Гданьск, в армию?
- Для этого есть военкоматы. - Капрал шмыгнул веснушчатым носом и исподлобья взглянул на собеседника.
- А я хочу в свою танковую бригаду.
- А почему эта наша бригада должна быть ваша?
- Потому что я под Студзянками провел на помощь батальону Баранова танк под номером "102".
- "Рыжий"!
- Не было там рыжего. Поручник, который командовал, был черный, а другой, у радио, - светлый как лен...
- Этот светлый теперь командует... Быстрее вы с этими мешками! - поторопил он грузивших и добавил: - Теперь я в этом экипаже. Капрал Вихура.
- Черешняк. - Старый приподнял шляпу.
- Ну что ж! Если в нашу бригаду, то садитесь. Где сын?
- Томек! Ну иди же сюда.
- Подождите, - капрал задержал подошедшего, пощупал мускулы. - Может, он нам поможет?
- Это можно. Помоги им, Томаш. - Черешняк взял велосипеды, ловко провел их по мосткам и уложил на палубе около штурвальной будки.
Томаш широким шагом направился к открытым дверям склада. Ему взвалили на спину мешок, а он взял еще и второй под мышку и направился по мосткам на баржу.

На этой груженной мешками с мукой барже, которую тащил маленький, но густо дымящий и черный как смоль буксир, плыли они вечер, всю ночь и еще половину следующего дня. И плыли бы, может, до самого Гданьска, если бы Томаш не перестарался сверх меры. А началось с того, что у солдат была гармошка, они совали ее друг другу в руки, пробовали играть, но ничего не получалось.
- Дайте-ка сюда, - сказал Вихура. - Я спрошу гостей. Крестьяне любят играть...
Он взял инструмент и направился вдоль борта на корму баржи, где у штурвальной будки сидели на своих куртках Черешняки.
- Умеете играть, отец?
- Сын умеет.
Томаш молча взял гармонь, сделал несколько переборов, и лицо у него сразу просветлело. Он подмигнул капралу и после лихого вступления запел:

Сундучок стоит готовый,
Сундучок уж на столе.
Принеси мне, моя люба,
Ты его на поезд мне.

Капрал усмехнулся, оперся о пестро выкрашенную будку и начал в ритм постукивать по жестяной крышке.
Буксир предупреждающе прорычал сиреной, но Томаш продолжал играть:

Будут обо мне девчата плакать,
Что я с ними...

Со стороны буксира раздалась резкая автоматная очередь, за ней вторая и третья.
- В чем дело? - закричал Вихура тем, кто находился на носу, вытаскивая из кобуры пистолет.
- Мина! Мина по курсу! - закричали в ответ солдаты.
Буксир резко повернул, потащил баржу наискось вправо, но было уже слишком поздно, и левый борт все ближе и ближе подплывал к торчащему из воды полукругу мины.
- О черт! - выругался Вихура, схватил шест и, широко расставив ноги, стал у борта.
Черешняк крестился и шептал одними губами молитву. Томаш спрятал за себя гармонь, как будто хотел прикрыть ее собственным телом. Мина продолжала приближаться, толстые рога взрывателей грозно торчали в сторону. Вихура мягко дотронулся шестом до металлического корпуса, нажал.
- Только бы не выскользнула, - прошептал старый.
Капрал, отпихивая мину, сделал несколько шагов вдоль борта к корме. Потом с огромным трудом, как будто шест стал вдруг намного тяжелее, вытащил его и сел, потому что страх подкосил ему ноги.
- Господи, если бы я задел какой-нибудь из этих пальцев...
- Кто другой задел бы... - с уважением сказал Томаш.
- С буксира стреляли, чтобы сдетонировать, но в нее трудно попасть. От нее люди могут еще погибнуть.
Томаш встал так стремительно, что пискнула гармонь. Достал из-под полы куртки свой автомат и, набросив ремень на локоть, лег на корме, готовясь стрелять.
- Подожди немного, - сказал Вихура и закричал солдатам: - Ложись, все ложись!
Томаш, не взглянув назад, прицелился. Ствол автомата ходил вниз и вверх в ритме мягкой волны от винта. Томаш попробовал следовать за целью, но не вышло. Тогда он расслабил затвердевшие мускулы. Набрал в легкие воздуха, выдохнул и задержал дыхание, начал мягко нажимать на спуск и снова отпустил.
Еще раз вдох, выдох и вновь нажал на спуск. Мушка снизу, от волны, подошла к темной полоске взрывателя, и одновременно раздалась очередь. Долю секунды он ждал, видя, как пули высекают искры из корпуса мины и...
Взрыв!
Столб воды пошел вверх, потом раздался грохот, волна подбросила баржу. Старая вислянская баржа охнула, как живая, затрещала всеми своими шпангоутами. Долетели далекие брызги, упало несколько жужжащих осколков. Эхо повторило грохот, и опять наступила тишина.
Вихура встал, толкнул ногой осколок. Посмотрел на пустое место, где минуту назад лежал Томаш. Растерянно оглянулся вокруг и увидел, что стрелок уже вновь сидит у рулевой рубки, а на коленях у него блестит клавишами гармонь.
- Вот это да! - подходя ближе, с удивлением сказал Вихура. - В бригаде только Кос мог бы с тобой сравниться.
- Насчет гармошки?
- Нет. Насчет стрельбы.
Оба Черешняка усмехнулись, а Томаш, тихонько наигрывая, высвистывал мелодию через щербинку между передними зубами.
- Подожди! - Вихура энергично схватил его за руку. - Где автомат? Откуда у тебя оружие, если ты еще не в армии?
- Нет у меня оружия, - ответил Томаш, и лицо его окаменело.
Они долго мерялись взглядами. Наконец Вихура медленно встал, с усилием изобразил на лице улыбку.
- Ну, нет так нет. Будет подходящий случай - найдем.
Засунув руку в карман, он медленно пошел на нос баржи к своим солдатам. Оттуда он с беспокойством посматривал в сторону пятнистой рубки, закусив губу, а потом присел на корточках за якорным подъемником и покрутил ручкой полевого телефона.
- Буксир? Говорит Вихура. Капрал Вихура. Причальте в ближайшем городе, где есть гарнизон...
Моторист на буксире даже не спросил почему, а только подтвердил получение приказа.
Шли еще, может быть, полчаса, держась самого глубокого фарватера, а потом впереди показались город и небольшая пристань. Буксир просигналил гудком и вместе с баржей свернул на мелководье. Баржа шла теперь все ближе и ближе к берегу. Над водой нависали ветви деревьев. Оба Черешняка, внимательно наблюдая за обстановкой, переглянулись и поняли друг друга.
- Жаль гармошку, но надо.
- Раз надо, так надо. Только подсади меня, Томаш, а то не допрыгну.
Когда мощный сук дерева проплывал над палубой, Томаш подсадил отца. Ветка сбила шляпу. Старый подтянулся, сел верхом в простонал с отчаянием:
- Держи ее!
- Держу, - буркнул сын, зацепившись одной рукой и ногой за сук, а другой рукой хватая с палубы один из велосипедов.
Солдат на носу щелкнул затвором винтовки и крикнул:
- Они удирают!
Вихура сорвался с места, побежал к корме. Наклоненный ясень, в кроне которого как два индюка трепыхались беглецы и поблескивали велосипедные спицы, уплывал все дальше. Капрал достал пистолет, но даже не поднял его и остановил уже целившегося солдата.
- Не надо. Людей жаль, а к тому же этот молодой слишком хорошо стреляет... - Вихура огляделся и положил руку на руль велосипеда, прислоненного к рулевой рубке. - Велосипед - наш военный трофей. Велосипед и шляпа... - Он поднял с палубы порыжевший, выцветший от солнца и дождей головной убор старика. - Беги на нос, - приказал он солдату, - дай знать на буксир, что причаливать не надо. Будем шпарить прямо на Гданьск.

Небо едва лишь посерело, когда Черешняк разбудил сына.
- Поспали бы, отец, еще немного.
- Голове холодно.
- Кафтаном прикрыть можно.
Молодой высунулся из ямы, сделанной им в стогу прошлогоднего сена. Где-то совсем невдалеке коротко проворчала очередь, затем другая, потом охнула граната. Через минуту все повторилось, но уже ближе.
- Поедим позднее, - предложил старый.
- Ладно, - согласился сын.
Они соскользнули на луг и торопливым шагом двинулись прямо через кусты, лишь бы подальше от выстрелов.
Постепенно посветлело и затихло. Над говорливым, чистым ручейком они сгрызли по сухарю, запили водой и уже в лучшем настроении поехали по укатанной тропинке, бежавшей рядом с полевой дорогой. Томаш крутил педали, отец сидел перед ним на раме велосипеда, беспрестанно ерзал и язвил:
- И надо тебе было, Томаш, эту мину ухлопать! Пусть бы плавала себе, мы же ее объехали. А теперь вместо того чтобы сидеть на палубе... со всеми удобствами...
- Если вы, отец, не перестанете вертеться, мы полетим в канаву.
- Как же тут не вертеться! Если не вертеться, так эта труба мне зад поперек перефасонит... - Подскочив на ухабе, Черешняк не докончил фразу, охнул и немного спустя добавил: - И один велосипед пропал.
Томаш вдруг разразился смехом.
- Что тут смешного?
- Да мне, отец, волосы со лба прямо в нос лезут, - продолжал сын хихикать, и старый начал ему вторить тонким голосом.
Так, смеясь, они съехали с горки. Тропинка свернула в веселую, бело-зеленую березовую рощу, а там поперек тропинки лежал пень. Томаш резко затормозил, велосипед занесло, и они полетели на землю. Они еще лежали, когда из-за деревьев выбежали два немца - маленький фельдфебель и высокий солдат.
- Хальт! - закричали они, целясь из автоматов в лежащих. - Кляйдер вег! [Раздевайся! (нем.)]
Черешняки, растянувшиеся на земле, подняли вверх руки, не зная, что им еще делать.
- Давай, давай, - объяснял фельдфебель и, расстегивая пуговицы своего мундира, жестами показывал, чего он хочет. - Бистро! - топал он ногами, с беспокойством оглядываясь назад.
Отец и сын выкарабкались из-под велосипеда, поднялись с земли и начали стягивать с себя свои пиджаки.
- Велосипед отнимут и нас убить могут, - бормотал отец.
Томаш попытался выхватить свой автомат, но зацепился мушкой за подкладку. Высокий немец успел подскочить и вырвать у него из рук оружие.
- Партизанен, бандитен, - цедил он сквозь зубы и медленно поднимал свой автомат, держа палец на спуске.
Фельдфебель остановил его и, приложив палец к губам, приказал:
- Мауль хальтен! [Молчать! (нем.)]
Вскоре Черешняки оказались раздетыми до подштанников. Немцы жестами приказали им лечь на землю, а сами, продолжая угрожать автоматами, молниеносно разделись. Какое-то мгновение казалось, что вот сейчас они все вместе отправятся купаться, но фрицы поспешно схватили крестьянскую одежду. Они выхватывали друг у друга штаны, рубахи, пиджаки. Наконец они кое-как оделись и, забрав велосипед, двинулись в ту сторону, откуда приехали наши герои.
- Мауль хальтен! Руэ! [Молчать! Спокойно! (нем.)] - продолжали покрикивать немцы уже из-за деревьев.
Черешняки некоторое время продолжали лежать неподвижно, потом, приподняв голову, они осмотрелись по сторонам, и наконец Томаш, взяв немецкие брюки и сапоги с короткими голенищами, осторожно пошел по тропинке. На краю березняка, в траве, он с удивлением увидел автоматы - свой и два немецких. Томаш схватил ППШ, щелкнул затвором, но было уже поздно: немцы достигли вершины пригорка и в этот момент уже скрывались за горизонтом. Томаш собрал оружие и вернулся обратно, застав отца сидящим на пне, уже одетым в фельдфебельский мундир, затянутым ремнем и даже в фуражке.
- Фасон хороший, - поворачиваясь во все стороны, демонстрировал старый, - только цвет паскудный, и этих вот ворон надо выбросить, а то далеко не уйдешь... - Он внезапно замолчал, бросил нож, которым приготовился спарывать орлов, и с помертвевшим лицом поднял руки.
- Вы что, отец?
- Бросай, Томаш, эти автоматы, бросай, говорю, на землю, - приказал он сыну.
Томаш положил оружие в траву и, оглянувшись, увидел четыре ствола и четырех советских солдат. Один из них поднял с земля немецкий мундир и бросил его Томашу.
- Пошли, фрицы. Гитлер капут!
Не говоря больше ни слова, солдаты вывели захваченных из березняка на полевую дорогу. Томаш искоса взглянул на отца, похож ли тот на унтер-офицера, и даже испугался - до того он был похож. Хоть и немолод, но для фельдфебеля конца войны он вполне подходил.
- Надо им сказать, что мы поляки, - предложил сын.
- Храни нас господь, - услышал он шепот в ответ. - Таких поляков, что служат у немцев, они прямо на месте...
Не прошло и пяти минут, как они дошли до шоссе, где ждал довольно большой отряд пленных, выстроенных в шеренги по четыре для марша. Присоединив к ним двух новых, один из солдат, захвативших Черешняков в плен, крикнул:
- Готово!
- Шагом марш! - раздалась команда в голове колонны.
Колонна двинулась. Немец, шедший рядом с Черешняками в шеренге, повернул голову к старику и тихо спросил:
- Вас только что схватили, господин унтер-офицер?
- А пошел ты, - ответил Черешняк и показал немцу язык.
Колонна миновала дорожный знак с надписью на русском и польском языках: "Гданьск, 63".
- Уже близко, - вздохнул старый. - Только этот анцуг мне не нравится. - И он сорвал с груди подпоротого орла.

После вечера с помолвкой время для экипажа "Рыжего" тянулось бесконечно долго. Генерал обещал, что направит их в штаб 1-й армии следом за четырьмя ранее отправленными туда танками, но последнее время был очень занят чем-то, и танкистам не удавалось его нигде увидеть.
А тем временем, как это бывает в тыловых гарнизонах, их назначали то на работы в машинном парке, то в караул, а чаще всего, принимая во внимание наличие Шарика, охранять работавших на улицах города пленных немцев. Служба эта была не тяжелая, зато малоинтересная. Сиди на руинах разрушенного дома и подставляй лицо солнцу. Густлик со скуки посвистывал и напевал. Григорий морщил лоб и в десятый раз рассказывал Янеку:
- Я пригласил Аню, но объявили белый вальс и они с Ханей поменялись. А я сразу не сообразил, что мне делать.
- Какая тебе разница? Бросайся на колени перед той, что будет идти с левой, ближе к сердцу, стороны, - посоветовал Густлик. - Раз не можешь их различить, значит, тебе все равно, какую из них любить.
- Нет, мне не все равно. Я люблю одну, а не другую.
- Она тебе дала ленточку.
- Тебе другая тоже дала. И обе одинаково голубые.
- Пометь ты свою возлюбленную как-нибудь и замолчи наконец, - разозлился Янек.
- Как ты можешь так говорить? - поразился грузин.
- Не сердись. - Кос обнял его за плечи. - Просто не могу я так больше... Маруся, девушка, на фронте, а мы, здоровые лбы, заняты этим дурацким делом. - И он пнул ногой остатки стены.
Куски кирпича полетели вниз по груде битого камня. Работавшие на расчистке улицы немцы подняли головы и приостановили работу, удивленные.
Из разбитых ворот вышла худая женщина в черном платье, подошла к одному из пленных и, не отдавая себе отчета в том, что это немец, заговорила с ним:
- Извините, но у меня пропал сын, Маречек. Может быть, вы видели?
И сразу же пошла прочь.
- Цу арбайт, шнель! [Работать, быстро! (нем.)] - крикнул Янек, кладя руку на автомат, и немцы вновь взялись за работу.
Вдоль улицы приближалась новая маленькая колонна пленных немцев под охраной советского солдата. Янек и его друзья даже не взглянули в их сторону, но, когда немцы уже прошли мимо них, из колонны раздался голос:
- Панове!
Густлик оборвал песню, все встали и с удивлением посмотрели в ту сторону.
- Черт возьми, да ведь это Черешняк! - первым узнал старика Елень и стремительно побежал вниз, а за ним и весь экипаж.
- Постой! - остановил грузин отряд.
- Что случилось, пан Черешняк?
- Ошибка вышла. Выручите нас с сыном, ради бога.
- Это поляки, - сказал Янек солдату по-русски. - Наши друзья. Отпустите их.
- Пленные, а не друзья, - ответил тот. - Нельзя.
- Не отпустишь?
- Нет, - резко ответил солдат.
- Погоди, - вмешался Густлик в назревавший конфликт. - Давай махнемся. Двух дашь, двух возьмешь. Закуривай, - угостил он солдата трофейными папиросами.
- А хороших дашь?
- Не хуже этих твоих.
Густлик выбрал из "собственных" немцев двух самых крупных и приказал им встать в строй. Группа со строгим солдатом двинулась дальше, а Черешняков Елень провел на верх осыпи и усадил там.
Он вытащил из кармана кусок хлеба, разломил его пополам и протянул отцу и сыну. И некоторое время смотрел, как они с жадностью едят.
- А теперь рассказывайте по порядку, как было дело, но только истинную правду.
- Истинную правду?
- Как у приходского священника на исповеди.
- А по правде было так... - начал Черешняк, со смаком пережевывая кусок черного хлеба.

Они так заслушались рассказом Черешняка, что даже не заметили, как узким коридором среди груд щебня, по расчищенной уже мостовой подъехал грузовик с Вихурой за рулем. Лидка стояла в кузове, держась одной рукой за кабину шофера, а другой издали махала экипажу.
- Наши уже установили дружеские отношения с немцами, - поморщился генерал, сидевший около водителя.
И только когда Вихура загудел и машина остановилась, экипаж сорвался со своих мест.
- Смирно! - Янек подошел, чтобы доложить, но генерал остановил его энергичным движением руки.
- Ваш рапорт рассмотрен, и вопрос решен положительно. Завтра утром отправляетесь на фронт. "Рыжий", машина Вихуры, а на ней штабная радиостанция с радисткой. - Генерал показал на Лидку. - Вы только должны подобрать себе четвертого в экипаж. Коса назначаю командиром, он доставит всю группу в штаб Первой армии.
- Ура-а-а-а! - разом крикнули все трое.
- Мне только не нравится, что вы так быстро сумели забыть о войне. За прошедшую ночь пять раз стреляли в Гданьске, было два нападения на пригородных шоссе, в лесах полно недобитых немцев из рассеянных частей вермахта, в развалинах парашютисты, а вы тут болтаете с немцами.
Танкисты улыбнулись, а старый крестьянин сделал шаг вперед:
- Черешняка не узнаете, пан генерал?
- В самом деле! А почему вы в таком виде?
- Благослови вас господь, - крестьянин стиснул руку командиру. - Не одежда делает человека. Ее сменить можно. А я вот сына в армию привел.
- Большой путь проделали. А почему бы вам на месте не сделать это?
- Хотелось, чтобы в хорошие руки попал, пан генерал. Двое у меня их было. Одного немцы убили, только этот остался. - Потянув командира за рукав, он отвел его немного в сторону и начал что-то ему объяснять.
- Это ты захотел к нам? - спросил Янек Томаша.
- Нет. Отец так велит.
Члены экипажа стояли напротив Томаша и испытующе рассматривали его. Томаш тоже смотрел на них.
- Щербатый, - заявил Григорий.
- Нет, - возразил ему Янек. - Это у него специально, чтобы лучше было свистеть.
- По-моему, слабоват он, - сказал Густлик.
Насмешки рассердили новенького. Резким движением он сбросил немецкий мундир и швырнул его на землю. Затем стащил с себя рубаху и стоял теперь перед ними с взлохмаченными волосами, полуголый, демонстрируя свои мышцы. Густлик слегка коснулся его плеча.
- Снаряд поднимет.
Шарик, бегавший среди развалин по своим делам, вернулся, радостным лаем приветствовал генерала, подбежал к экипажу, но, учуяв Томаша, заворчал и взъерошил шерсть.
- Собака на него ворчит, - констатировал Саакашвили.
Томаш присел, улыбнулся и протянул ладонь. Шарик успокоившись, замахал хвостом, потерся о руку новенького.
- Может, и хороший человек, - сказал грузин.
- А что ты умеешь? - спросил Янек.
- На гармошке немного играю, стреляю...
- Даже стреляешь? - рассмеялся Густлик.
Он подошел к новенькому, пощупал мышцы. Постучал по груди, как это делают доктора, но только сильнее. Томаш не понял шутки и, решив, что это драка, со всего маху ударил силезца. Тот пошатнулся и занес кулак для ответного удара.
- Густлик, оставь - тихо приказал Янек, бросив взгляд в сторону генерала.
- Собираетесь драться? - спросил у Коса подошедший Вихура. - Правильно. В экипаж к вам он не годится, потому что стреляет лучше тебя.
- Не умничай, - оборвал его Янек и взглянул на Томаша со злостью и в то же время с интересом.
А невдалеке старый Черешняк объяснял командиру бригады:
- Чужому бы я не сказал, а пану генералу, как отцу родному... За то время, что Гитлер у нас правил, немцы отобрали у нас кобылу в яблоках, коровенку, три свиньи, хороший топор, четыре заступа.
- Пан Черешняк...
- И если бы сыну попались...
- Ну подумайте сами, как они ему попадутся, как он узнает ваш топор или заступ в такой большой стране, как Германия?
- Ну если этот ему не попадется, а встретится похожий...
Генерал остановил его жестом и, повернувшись в сторону экипажа, спросил:
- Возьмете четвертым этого малого?
- Да не такой уж он малый... - пробурчал Елень.
- Томаш звать его, - добавил старый.
Янек взглянул на Густлика, затем на Григория. Те пожали плечами.
- Играет на гармошке, - пробурчал грузин.
- Чего не умеет, научите. Экипаж должен быть укомплектован.
- Возьмем, гражданин генерал, - согласился Янек, искоса взглянув на Вихуру.
- Ладно, берем его, - заявил генерал Черешняку.
- А если конь у пана генерала и не очень похож на нашего, но пригоден для пахоты, я бы с удовольствием взял его. Зачем конь там, где танки?
- Подождите... Вы, Кос, садитесь со своими на грузовик, поезжайте к танку и готовьтесь в дорогу. Оденьте этого парня в форму, а мы здесь с отцом еще немного побеседуем.
- Садись! - скомандовал Янек.
Густлик и Григорий ловко вскочили в грузовик с колеса. Томаш, примерявшийся прыгнуть со ступеньки кабины, заметил внутри инструмент.
- Гармонь... - Он протянул руку.
- Не твоя, - остановил его Вихура. - Ты уже раз на ней играл, и что из этого получилось? Лезь наверх.
- Не спеши, - попросил старый.
Он подошел к сыну, поднялся на носки, поцеловал его в лоб. Затем повесил ему на шею медальон с образком, перекрестил. И, закончив обряд, ухватился за выступающий руль велосипеда и стащил велосипед с грузовика.
- Пан, вы что это делаете? - запротестовал Вихура.
- Так ведь он мой, - ответил Черешняк. - Там, на барже, я его только одолжил пану капралу. Может, и шляпа найдется?..
Захлопывая со злостью дверцу, Вихура стукнулся головой. Зашипев от боли, он порылся в кабине и, трогая машину с места, выбросил в окно бурую шляпу. Крестьянин, довольный, поднял ее с земли, выбил о колено и надел на голову. Подвел велосипед к генералу и снова начал ему что-то объяснять.
На следующий день, на рассвете, Черешняк вместе с лошадью уже был на контрольном пункте у выезда из Гданьска. Здесь краснел шлагбаум, желтел дорожный указатель, чернела деревянная будка для ожидавших попутных машин солдат. Старый крестьянин левой рукой держал руль велосипеда, в зубах поводья, а правой рукой показывал документы проверявшим офицерам, польскому и русскому.
- В порядке. Можете проходить.
Черешняк быстро спрятал бумаги в тот же мешочек, где хранились у него деньги, затянул шнурок и опустил мешочек за пазуху. Потом, вынув поводья изо рта, вежливо ответил:
- Оставайтесь с богом.
Сел на велосипед и поехал по шоссе, держа за поводья сильного рабочего коня. Черешняк не спеша нажимал на педали, ухватившись одной рукой за высокий руль велосипеда. Он поминутно оглядывался через плечо на свой трофей, на украшенный белой звездой лошадиный лоб, колыхавшийся у него за спиной. Мерин фыркнул.
- Будь здоров, гнедой, - сердечно пожелал ему новый хозяин.



26. Западня

В начале апреля последнего года войны пустынны были приморские дороги и деревни. Прикрыв берег наблюдательными пунктами, небольшим количеством узлов сопротивления и подвижными резервами, войска пошли на запад - за Колобжег, на Щецин и к Одеру. Польские поселенцы только начали прибывать и оседали в основном в городах ввиду неспокойного времени. А немцев не было совсем: еще в феврале и марте вымели их отсюда приказы рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, грозившие смертью каждому, кто осмелится остаться на месте, а не уйдет вместе с фронтом.
Ветер свистел на остатках оконных стекол, выбитых кулаками взрывов, хозяйничал в домах, раскачивался на скрипучих дверях. Болезненно рычали брошенные коровы, у которых от молока распирало вымя. Одичавшие косматые псы, с налитыми кровью от голода глазами, объединялись в стаи и нападали на скот, загрызая слабых и покалеченных животных.
На пустынном шоссе валялись промасленные тряпки, смятые гусеницами золотистые гильзы расстрелянных патронов, жестяные кружки, походные фляжки, судки. В придорожных канавах рядом со сгоревшими грузовиками и покореженными снарядами транспортерами валялись перевернутые, без колес, телеги немецких бауэров. С телеграфных столбов свисали порванные провода. С резким, похожим на очередь пулемета треском время от времени пролетали по шоссе советские патрули на мотоциклах с прицепами, ощетинившимися стволами "Дегтяревых".
Через этот странный пустырь несся по шоссе "Рыжий", а за ним ярко-зеленый грузовик. Кос поднял их ночью. Как только начало светать, они двинулись в путь и через три часа миновали Слупск. Григорий, обрадованный, что они наконец едут, не хотел меняться, поэтому Янек и Густлик, высунувшись по пояс, стояли в открытых люках и глазели на холмистый край, зелено-синий от лесов, а на лугах позолоченный калужницами.
Томаша пейзаж не интересовал. Заявив, что внутри машины слишком душно и темно, он подстелил себе под спину куртку, улегся на броне за башней и задремал. Во сне он одергивал только что полученный мундир и проверял на ощупь, все ли пуговицы застегнуты.
Если ты простой член экипажа, то можешь и поспать. Другое дело командир, который и за дорогой должен наблюдать, и к работе мотора чутко прислушиваться, и в то же время думать не только о данной минуте, но и о том, что будет потом. А то вдруг вспомнились Янеку давние приморские походы князя Болеслава Кривоустого. Он даже хотел было Еленю рассказать об этом, но отложил на потом.
В ста метрах за танком, чтобы не дышать выхлопными газами, ехал Вихура, а в кабине рядом с ним невеселая Лидка, крутившая вокруг пальца прядь своих светлых волос.
- Что ты себя растравляешь? Разве мало достойных парней на свете? Вот хотя бы я! - Вихура попытался погладить ее по щеке.
Лидка поймала его руку и положила ее обратно на руль. Вихура наморщил лоб, задвигал носом - придумывал шутку. Затем мягко вывел машину на левую сторону шоссе и вдруг резко повернул вправо.
- Сама ко мне льнешь, - засмеялся он, стараясь поцеловать девушку, резко наклонившуюся к нему на повороте.
- Отстань, глупый.
Некоторое время они ехали спокойно. Потом Вихура опять нахмурился, начал постукивать пальцами по рулю, составляя план действий, и наконец, беспрерывно сигналя, обогнал танк. Вытянув руку в окно, дал знак танку остановиться и сам остановился на обочине, у маленького синего озерца, лежащего будто в венке желтых цветов.
- Подожди, - приказал он Лидке, выскакивая из кабины, и влез на броню танка.
- Послушай-ка, Кос...
- Как ты обращаешься, глупая голова, к командиру? - Густлик за козырек надвинул Вихуре на нос вымазанную смазочными маслами фуражку.
- Отставь, горный медведь. Гражданин сержант, я не могу ехать с такой скоростью. Меньше сорока километров мотор греется.
- Он с Лидкой хочет удрать, - сказал Григорий, который выключил мотор и высунулся до пояса из люка.
Подошла радистка с букетиком ярких калужниц в мокрых от травы руках.
- Вы обо мне говорили?
- Вовсе нет, - заявил Вихура. - Я и сам могу танк вести, но, к сожалению, две машины, имеющие разную скорость...
- Как хочешь... - прервал его Янек, вытащил карту и, внимательно изучив ее, решил: - На ночлег остановимся в Шварцер Форст. Немного в стороне от шоссе, чтобы было спокойнее, и в то же время найти легко: река, линия железной дороги, мост, а здесь деревушка и замок.
- И дурак найдет, - заверил Вихура и, нежно взглянув на Лидку, добавил: - Мы полетим вперед...
- Сержант Саакашвили, - продолжал Кос, - поедет на грузовике с радисткой и рядовым Черешняком для прикрытия.
- Понятно? - спросил Густлик онемевшего от неожиданности Вихуру. - Сам хотел.
- Ты, Лидка, будешь выходить на связь с нами через каждые два часа, в пятнадцать минут после нечетного часа.
- Есть, гражданин сержант, - ответила Лидка, отдавая честь.
Янек внимательно посмотрел, не шутит ли она, но девушка спокойно смотрела ему в глаза. Немного смущенный, он приказал строже, чем следовало:
- Капрал Вихура поведет танк.
Не успел Кос закончить, а Григорий уже заглянул за башню, дернув за рукав, разбудил Томаша и, поймав на лету брошенные ему ключи, побежал к машине. За ним - Лидка и Шарик, довольный, что наконец-то он может порезвиться. Мотор уже работал, когда Томаш влез с колеса в кузов, Григорий дал газ, и они поехали.
Вихуре хотелось протестовать, но он только махнул рукой и, влезая через люк, проворчал себе под нос:
- Я так хотел... - И тут же ударился головой о броню.
Скривившись от боли, он гладил себя по голове и смотрел, как прямоугольный силуэт его красивой, свежевыкрашенной машины все уменьшается и наконец исчезает за поворотом. Вихура вздохнул, включил мотор и пустился в безнадежную погоню.
"Уж если нет человеку счастья в жизни, так нет, - размышлял он. - Мало ему девушки и машины, так еще и собаку забрал, хитрый грузин. А этот новенький, только что из деревни, наверно, и до трех не умеет сосчитать..."
Припомнил Вихура еще раз с самого начала, как польстил ему когда-то старый Черешняк, как заявились они с сыном на баржу, потом бежали и, наконец, как старый отобрал у него велосипед уже в Гданьске. И решил Вихура, что тоже будет хитрым, не будет думать ни о ком, кроме себя, потому что если сам о себе не позаботишься, то никого это не взволнует. Война кончится через неделю, ну через месяц, дадут медаль, отправят на гражданку, и что же? Только и будет, что в вещмешке, что сумеешь заработать собственными руками.
Бежали километры, складывались в десятки, а он все сидел с хмурым лицом, строил воздушные замки и в то же время наблюдал за пустынной дорогой через передний люк. Выехали на крутую горку, и вдруг мотор закашлял, замолчал, сделал несколько оборотов и опять замолчал. Не помогали ни усиленная подача газа, ни подсасывание. Вихура решил выехать на обочину. Гусеницы шлепали все медленнее и наконец совсем остановились.
- Что такое? - спросил Кос.
- Стоим.
- Это я вижу, а почему?
- А разве я принимал машину, как положено, - ворчал Вихура, манипулируя одновременно несколькими рычагами и нажимая на стартер. - Сколько раз с вами езжу, всегда черт впутывается...
Янек выскочил из башни, подошел к люку и наклонился над шофером:
- Что за вздор ты мелешь?
- Как это что за вздор? А первая встреча в Сельцах?.. Не помнишь, как ты выхлопную трубу шарфом заткнул, а потом Шарика послал его вытаскивать?
- Помню, - рассмеялся командир "Рыжего". - Но теперь Шарик поехал с Григорием, так что сам справляйся.
Кос и Елень перепрыгнули через кювет, поболтали, а потом довольно долго гонялись друг за другом в кустах, разминая мышцы. А Вихура хватался по очереди за все рычаги, трогал все что можно на приборной доске, потел и думал, что же теперь делать, но ничего придумать не мог.
- Бывают же машины! Не то что эта дрянь, - пробормотал он себе под нос, но Густлик его услышал.
- Что ты сказал? Дрянь? О "Рыжем"? - спросил он, залезая на башню.
Янек грозно смотрел через люк на взмокшего Вихуру.
- Долго ты намерен здесь стоять?
- Не надо было меня пересаживать, гражданин командир, - разозлился он, а потом более спокойно добавил: - Может, заглянуть в мотор?
- Это тебе не капот поднять. - Из глубины танка, над плечом Вихуры, показалась голова Густлика. - Чтобы туда заглянуть, надо семьсот килограммов сдвинуть...
Янек тем временем обошел вокруг танка, постучал по запасным бакам и обрадовался, когда и один и второй отозвались глухим звуком. Хлопнув себя по лбу, он прыснул от смеха и вернулся к переднему люку.
- Вылезай, - приказал он Вихуре, - быстро.
Когда Кос сел на место механика, Густлик тихо спросил:
- Догадался?
- Запасные баки пусты, надо переключить на главные, - прошептал ему на ухо Янек и, ловко подкачав горючее, бросил Вихуре: - А что, если он у меня сейчас побежит?
- Где-е там, чудес не бывает. Один раз тебе в Сельцах удалось... Когда хорунжий Зенек набирал в армию. Помнишь?
- Помню.
- Неплохой был парень, - сказал Густлик.
И вдруг увидел лицо Зенека над башней горящего танка, руку, хватающую антенну, и черные клубы сажи между соснами студзянского леса. Он почувствовал холод на висках, как будто тот дым на минуту заслонил ему солнце.
- Сейчас побежит. На что спорим?
- Если побежит... - Вихура задумался и быстро продолжал: - Если мотор заработает, то я тебя пронесу на спине вокруг танка, а если нет, то ты меня.
- Идет.
Они хлопнули по рукам, Густлик их разнял. Янек, как факир, взмахнул руками, положил их на рычаги. Стартер некоторое время разгонял маховик. Выхлоп, рывок - и тишина. Слышен был только шум вращающегося колеса из стали.
- Дай тряпку, - попросил Вихура и, взяв ее из рук Коса, добавил: - Надо голенища протереть, чтобы не испачкать бока командиру.
Янек во второй раз нажал на стартер, переключил скорость... Выстрелила выхлопная труба. Мотор заработал, зарычал от избытка газа.
- Посмотри-ка, - приказал Янек Густлику и выскочил на броню.
Вихура почесал за ухом, снял фуражку и подставил спину.
Проиграно так проиграно, и он забил ногой, как конь копытом, и вовсю рассмеялся. Кос оседлал его, и Вихура поскакал галопом вокруг танка.
- Но! Вперед! - кричал Янек и размахивал руками, но, случайно взглянув на часы, стал вдруг серьезным.
- Ну-ка подожди! - крикнул он Вихуре и, соскочив на землю, подошел к Густлику. - Ну и сопляк же я!
- Это я знаю, - констатировал Елень. - А в чем дело?
- Уже больше половины четвертого, а мы должны были выйти на связь в три пятнадцать. Вот же черт, - выругался Янек, залезая в танк, и махнул рукой Вихуре: - Газ!
Они съехали по склону вниз, шоссе изгибалось в долине между холмами. Неожиданно за поросшим кустарником поворотом они наткнулись на довольно большую группу людей в штатском, мужчин и женщин, тянувших повозки, груженные скарбом. На первой повозке на палке развевался бело-красный флаг. Густлику так хотелось спросить, откуда и куда они идут, но он взглянул на хмурое лицо Коса, и у него не хватило смелости предложить остановиться. Поэтому он только помахал им, а они ему, и он долго еще оглядывался. Потом бросил взгляд на озабоченного Янека раз, другой и решил утешить друга:
- Ну что ты? Мы глубоко в тылу. Здесь и полнемца не найдешь. Как приедем, то и без рации установим связь. Они уже доехали. Сидят там, как князья, и чай попивают.

Отправляясь в путь после остановки у окруженного калужницами озерца, Саакашвили не спускал глаз с зеркальца, чтобы видеть выражение лица Вихуры, но танк быстро уменьшался и вот пропал за поворотом. Первый километр или два Григорий чувствовал себя неуверенно, как это обычно бывает, когда с тяжелой гусеничной машины человек пересядет на более легкую. Он даже не очень прислушивался к тому, что говорила ему Лидка, поглощенный делом - переключением скоростей и осваиванием руля, который, на его взгляд, ходил слишком легко.
- ...Как только Густлик забросил его в наш вагон, - щебетала девушка, - он спросил, откуда я, и так посмотрел на меня, будто хотел сказать...
Навстречу им обочиной шоссе шла группа людей в штатском. Они тянули и толкали повозки со своим имуществом. Шедший впереди мужнина замахал бело-красным флагом.
- Поляки! - закричала Лидка.
Григорий затормозил и спросил через окошко:
- Куда?
- Домой, - откликнулись они. - Из неволи.
Они окружили грузовик тесным полукольцом, протягивали руки, чтобы поздороваться, говорили все разом, кто смеясь, кто плача. Из сказанного выяснилось, что